Глава 57

Нармин

Дом Теймуровых с рассвета до позднего вечера наполнен суетой и деятельностью. За время, проведенное в лоне семьи, мне становится предельно понятно, откуда у них всё то, что они имеют.

Никто здесь не ленится, не откладывает и не отмахивается от просьб или поручений.

Все в бесконечном движении.

Это заразительно, потому что в моей голове тоже роится всё больше идей. Заражает вера каждого в то, что воплотить желаемое в жизнь не так-то сложно. Нужно просто начать и не бросить.

Мысль о приумножении добра в окружении добрых людей меня не покидает. Ведь в первую очередь все наши традиции об этом.

Юбилей Аскера-муаллима мы будем праздновать уже на этой неделе. Там, где когда-то стояли наши с Бахтияром свадебные шатры, снова растянута белая парусина.

Марьям-ханым и Лейла-ханым управляют организацией, совершенно не нуждаясь в моей помощи.

Пока женщины готовятся к празднику, мужчины-Теймуровы своими руками возводят новое крыло конюшни. Я ласково называю его детсад для жеребят.

Имея такие деньги и ресурсы, колотить доски своими руками, это неожиданно и для кого-то, возможно, смешно, но я уже неплохо понимаю подход своего свекра к жизни.

Аскер-муаллим не дает сыновьям забыть, откуда они произошли. Каждый Теймуров, даже родившийся уже во времена богатства, знает цену деньгам, знаком с трудом, имеет опыт взлетов и разочарований.

Да и настоящее единство тоже познается в общем труде. Сейчас, к примеру, они все вместе накрывают будущий детский конский садик крышей.

Вместе с братьями-Теймуровыми, старшими внуками и племянниками Аскера Теймурова на заднем дворе работают ещё и их старые детские и школьные друзья. Кто-то так и остался жить в нашем городке, кто-то, как мы с Бахтияром, приехал домой на лето.

Каждый откликнулся на призыв. Никто не отказался помочь. И теперь каждый такой рабочий день заканчивается тем, что женщины накрывают мужчинам сытный стол, благодаря заботой за работу.

Мне в этом доме поручения находятся крайне редко, но и просто бездельничать я тоже не могу, поэтому сегодня утром собрала зелень и, отвоевав для себя уголок на кухне, приготовила мужчинам вкусные кутабы на перекус.

Намыла овощей и зелени, налила в трехлитровую банку холодный айран.

Наполненная вкусной едой корзина оттягивает руку, когда я несу ее в сторону конюшен.

Издалека слышу бодрящие звуки. Первыми замечаю выпущенных на свободу лошадей.

Они ржут и дурачатся, притаптывая траву копытами. Турана и Чарабаша я нахожу быстро и не могу не любоваться.

Бахтияр еще несколько раз предлагал мне прогулку, но я всё так же отказывалась. Хожу к лошадям пообщаться. Вычесываю гривы и вдыхаю запахи, которые в эту жизненную пору кажутся мне очень приятными.

Мой взгляд перескакивает с лошадей на мужчин и по грудной клетке изнутри пробегает щекотка. Многих здесь я помню ещё со школы. Мы все выросли и поменялись.

В детстве и подумать не могли, кем станем и куда придем. Но вот мы тут.

Большинство мужчин работает сейчас на крыше. Они перекрикиваются и передают друг другу материалы. Кто-то отпиливает доски на земле, кто-то копает траншеи для будущего водоподвода.

Найдя Бахтияра, впиваюсь глазами в профиль любимого мужа. Он стоит рядом с дедушкой Вагифом, опершись о лопату. Даже отсюда видно, что дедушка вычитывает Бахтияра и указывает на какие-то огрехи. Возможно, плохо сделанную работу. Возможно, просто не так, как хотелось ему. А Бахтияр, которого я когда-то всерьез обвиняла в гордыне, кивает. Слушает. Переспрашивает. Уголки красивых губ подрагивают, но это все потому, что дома из него бесконечно прорывается врожденное мальчишеское озорство.

Попросив на минуту прерваться, Бахтияр делает быстрый рывок и приносит дедушке скамейку, закинув её себе на голову.

Усадив старика, подходит к траншее, и оттуда переспрашивает, как рыть дальше правильно.

В моих ушах укором звучит: "ты слабак, если подчиняешься воле старших!" и звонкий смех глупой юной девушки. А взрослая Нармин смотрит, с каким терпением и уважением Бахтияр общается со старшими, как ухаживает за бабушкой, как общается с отцом, и сердце замирает от трепета.

В нем сочетается лучшее, что девушки нашей нации ищут в мужчинах. И я не другая. Я тоже это ищу.

Выхожу на возвышение и прежде, чем успею сориентироваться, слышу оклик:

— Нармин-ханым!

Оглядываюсь и встречаюсь с улыбающими глазами Аскера-муаллима.

Хочу я того или нет, по моим плечам в ту же секунду мурашками разбегается волнение. Ничего поделать с собой не могу — он навсегда будет для меня волнующе-важным человеком.

Отец Бахтияра не назначал меня своей любимицей и не назначит, потому что любимцев у Аскера-муаллима нет, но он навсегда чувствуется, как связь с родным отцом. И сердце тянется к нему, как к родному.

Свекор хлопает по лавке рядом с собой и громко зовет:

— Иди сюда, дочка. Пусть они работают, а мы посмотрим, да?

Улыбаюсь широко и мажу взглядом по Бахтияру.

Он меня уже заметил. Не отрываясь от работы, расплывается в улыбке. Я… Краснею.

Они трудятся, спеша поскорее закончить. Возвращаются в дом — можно футболки выжимать от пота.

Мы с Бахтияром спим в одной постели. Целуемся. Шепчем друг другу сладкие слова, но на то, чтобы полноценно заняться любовью, нас часто уже не хватает.

С одной стороны, это и хорошо. Я должна сначала признаться Бахтияру, а потом уже всё остальное. С другой... Я с ним живу, а по нему скучаю.

Улыбка Бахтияра из озорной становится нежной. Он подмигивает, а я еле сдерживаюсь, чтобы не броситься навстречу. Жаль, что на людях не принято. Неприлично, но как же хочется!

Украдкой отправляю мужу воздушный поцелуй и, развернувшись, подхожу с корзиной к тестю, с каждым шагом все сильнее робею.

Мы редко остаемся со старшим Теймуровым наедине. В последний раз, кажется, это случилось, когда он приехал в дом Бахтияра после первой нашей с мужем ночи.

Мы говорили мало, но искренне. Я бы хотела ещё, но боюсь выглядеть в его глазах пустой или глупой. Боюсь не нащупать черту, за которую он со мной заходить не хочет.

Свекор ведет меня лучезарным, полным добра взглядом. Сам вызвал дрожь — сам её гасит.

Сев рядом, ставлю на землю корзину. Над нашими головами зонтом раскрылась старая ветвистая чинара. На ветку, спружинив, плюхается тяжелая птица. Ничего не ухватив, с возмущенным щебетом улетает…

Я слежу за ней, и в мыслях поучаю: ты к шелковице лети, там много ягод, а щекой чувствую прямой пытливый взгляд.

Собравшись с духом, тоже смотрю свекру в глаза и предлагаю:

— Я кутабы пожарила, хотите? Или айран вам налить?

Папой назвать его язык не поворачивается, но и сказать, что душа не просит — не могу.

Мне очень повезло с мужем. Я чувствую в нем опору и защиту, но сказанные когда-то Аскером-муаллимом слова про готовность принять меня дочерью плотно въелись в подкорку и не отпускают.

Мне важно получить разрешение всех их любить.

— Ты молодец, гызым. Пахнет умопомрачительно, но ест пусть тот, кто работает.

Отец Бахтияра кивает на сыновей, позволяя мне тоже на них отвлечься. Я впиваюсь взглядом в будущее здание и перескакиваю с фигуры на фигуру.

Стянув футболку, Бахтияр вытирает ею пот со лба и бросает на плечо.

Они перекрикиваются о чем-то с братьями. Один из школьных друзей Бахтияра поднимает с земли шланг и зовет Бахтияра.

Мой муж сначала подставляет под струю руки, плещет водой в лицо, обтирает плечи, а потом и вовсе засовывает под нее голову и трясет по-собачьи.

Спрыгнув со стремянки, Самир тихо крадется и с размаху пытается залепить Бахтияру подзатыльник, только план осыпается позорной крошкой, потому что Бахтияр резко выдергивает шланг из чужих рук и, развернувшись, пускает струю брату в лицо.

Дедушка кричит на них и грозит пальцем, но в эту секунду им плевать.

Зажав пальцем шланг, мой взрослый и холодный Бахтияр устраивает большой водяной переполох.

Такие ответственные работники, тут же бросив молотки и гвозди, тоже спрыгивают и начинают носиться друг за другом по кругу. Пугают лошадей. Смешат людей.

Фуад-бей хватается за голову и качает ею, потому что работа сорвана. Аскер-муаллим тихо смеется, а у меня на все одна реакция — слезы.

Я смахиваю их, смотря вверх. Сквозь густую листву чинары пробивается небо. В мою копилку летит ещё один незабываемый момент в окружении прекрасных людей.

Щеку нежным прикоснованием задевает взгляд Аскера-муаллима. Душу сильнее греет ласковое:

— Кажется, ты накликала время обеда, Нармин-ханым. Будешь кормить этот зверинец...

Я поворачиваю голову навстречу словам, но с ответом теряюсь, впервые обретая возможность настолько близко рассмотреть лицо свекра.

Аскер-муаллим выглядит для своих лет великолепно. Он деятельный. У него светлый ум и здравые размышления, в руках и ногах достаточно сил, чтобы вести бизнес и играть с внуками. Но вот так — вблизи — очень ясно видно, что его щеки и виски исполосаны морщинами. На лбу лежат глубокие складки. Как бы там ни было, ему уже семьдесят. Больше, чем было моему отцу.

В его багаже — долгая и не всегда легкая жизнь, а в глазах — бесконечные добро и ласка.

Я тоже хочу прожить свою так.

Возможно, тогда я и мысли чужие научусь читать, как умеет Аскер-муаллим. Он спрашивает:

— Вы поедете к твоей матери, Нармин-ханым? — И я сходу понимаю, что ни словом соврать не смогу. Да и зачем? Я могу себе позволить быть с ним честной.

— Да. Бахтияр пообещал, что на следующей неделе съездим.

— Соскучилась?

Киваю. Наши с мамой отношения невозможно назвать близкими. Мне кажется, после побега она до конца меня так и не простила. Дело не в затаенной злости, как у многих. Просто она не смогла пропустить боль через себя. Не смогла понять мой поступок.

— В Баку позвать не хочешь?

Мотаю головой. Вот это нет. Когда Сара с Кямалом немного подрастут, я предложу подумать про переезд Севе, а мама и сама не захочет. Мы обе понимаем, что слишком разные.

Аскер-муаллим меня за честность не осуждает и не начинает поучать. Мягко улыбнувшись, произносит:

— Ну смотрите, дети. Смотрите, вам виднее.

Разговор сам собой прерывается. Я не могу оторвать глаз от профиля Аскера-муаллима, хотя он снова смотрит перед собой.

Улыбка долго держится на его губах, а когда начинает испаряться, к моей спине липнет страх. Я всегда буду бояться, что однажды на его лице или на лице Бахтияра промелькнет и задержится холод.

Я всегда буду бояться, что мое прощение — временное.

Трусливый мозг пытается придумать пустую тему для разговора, но не успевает.

Аскер-муаллим возвращается взглядом ко мне и с моих губ снова срываются слова, в которых каждый дал понять, что не нуждается. Только моя нужда никак не пройдет.

— Мне всегда будет стыдно за то, какой позор принесла в ваш дом.

Что хотел сказать мне сам Аскер-муаллим — уже не узнаю, потому что он замирает на секунду, а потом, выдохнув, закрывает глаза. Качает головой, даже не подозревая, как быстро в эту секунду бьется мое сердце.

— Почему вы ничего не сказали про скандал на свадьбе? Очередной скандал...

Этот вопрос меня мучает все дни, что мы с Бахтияром тут. Ни Аскер-муаллим, ни Лейла-ханым ни слова мне не сказали. Хотя я же знаю, что заслуживаю порицания.

Ещё раз выдохнув, Аскер-муаллим склоняет голову и смотрит на меня с теплым сожалением. Ничего ещё не говорит, а мне уже хочется расплакаться... Спрашивает:

— Ты всё ждешь, когда тебя накажут? — И так точно попадает в цель, что я не выдерживаю. Глаза наполняются слезами. Подбородок дергается вниз в знаке согласия.

Да. Я каждый день жду наказания.

Аскер-муаллим двигается ближе. Задевает своим коленом мое. Поднырнув, просит посмотреть на себя. Я страюсь.

— Ты знаешь, что мы с твоим отцом тогда долго говорили, Нармин? — Мотаю головой прежде, чем успеваю подумать. Губ Аскера-муаллима снова касается мягкая улыбка, но она быстро-быстро тает. — На следующий день после твоего побега я приехал к твоему отцу.

Мой взгляд быстро скатывается с мужского лица в панике, но я заставляю себя вернуться. Я не хочу больше сбегать. В частности, от реальности. Сдавленно отвечаю:

— Отец не рассказывал. Но не было и дня, чтобы я не чувствовала вину за то, что сотворила... Если бы все можно было отмотать...

Аскер-муаллим впервые на моей памяти проявляет несдержанность именно сейчас. Цокает языком и замирает, возмущенно сведя брови на переносице. Пугает меня жутко. И сам не понимает, какой силой надо мной владеет.

Подавшись вперед, принуждает внимательно смотреть себе в глаза. И слушать каждое слово. Теплые пальцы касаются моего подбородка и придерживают. Им, скорее всего, передается моя дрожь.

— Содеянное не изменить, гызым, но мы с твоим отцом тогда говорили никак не о твоей вине. Последнее, что мы хотели, это чтобы ты чувствовала свою вину. Мы обсуждали, что не так сделали, и как нашим детям дальше жить.

Я не хочу плакать, но дыхание спирает. Нижняя губа мелко дрожит. Слезы в глазах набухают в такт. Я ни с кем не смогла бы этим поделиться, а с Аскером Теймуровым могу:

— Мне кажется, отец меня разлюбил. Я никогда его не спрашивала, но боюсь этого больше всего. Он принял, но, мне кажется, простить не смог. И разлюбил.

Вздохнув, Аскер-муаллим качает головой.

— Это глупости, гызым. Пустые страхи. Своего ребенка невозможно разлюбить. И винить его ты тоже не можешь, поверь. Мы привели вас в этот мир и до смерти будем защищать, просить за вас о милости Аллаха.

Мой взгляд мутнеет из-за слез, в горле стоит ком. Я хочу успокоиться, но намного важнее мне слушать.

Сквозь пелену вижу все ту же улыбку. Где-то там кричат мужчины, стучат молотки, журчит вода и копытами о землю бьют кони, а я всего этого не слышу. Я будто бы стою там, где говорили два отца.

— Смотри на меня, дочка. — Аскер-муаллим просит и я смотрю, не стыдясь ни слез, ни своих слабостей. — Вы дети были, слышишь? Дети. У вас ошибки, не грехи. Если есть здесь чей-то грех — пусть будет мой, а вы живите. И не злись на Лейлу, если можешь. Она бывает резкой, но прости её по мере сил. Тогда Бахтияр был очень в тебя влюблен, она предостерегала нас от спешки, а я встал на его сторону. Мне казалось, сын знает, что делает. Он всегда был таким взрослым и взвешенным. Вышло... Как вышло. Но, поверь, шатры разобрать — небольшое горе. Да и по гордости иногда нужно проехаться. Это учит лучше родителей...

Я соплю и слушаю. Не могу ни о чем спрашивать, но Аскер-муаллим сам знает, что говорить.

— Силой замуж не берут, Нармин. Нет у нас таких традиций. А когда он сказал, что второй раз женился — видит Аллах, я никогда так не злился. Такое придумать... В такое ввязаться... Но он уже и не спрашивал. Сказал, я могу от него отказаться. Да и ты согласилась. Я не знал, что творится в ваших душах. Только видел — борются и тянутся. Я, как отец, не мог это принять. Был жесток со всеми с вами, но вы должны были разрубить узел, который завязали. Как можно быстрее, понимаешь?

— Вы на него всё ещё злитесь? — Спрашиваю шепотом, а когда Аскер-муаллим ведет головой из стороны в сторону, неприкрыто выдыхаю.

— Я ни на кого из вас не злюсь, Нармин. Своим детям, как и всем детям, я желаю счастья. Мы с Лейлой живем так, чтобы следующие после нас жили счастливее. А если нужен виноватый — им перед вами и Аллахом буду я. Хорошо?

Я жмурюсь.

Сжав мои щеки, Аскер-муаллим тянет ближе и целует в лоб. Обнимает за плечо и позволяет упасть на свое. Дарит мне то, что я все это время боялась попросить.

Я чувствую, как отец Бахтияра прижимается к моей макушке губами, а потом, вернувшись к своим взрослым детям, качает головой и шепчет:

— Ну дураки... Сами строят, сами рушат... — Вызывая у меня приступ безосновательного влажного смеха. Сильная ладонь скользит по рукаву платья, мои пальцы тянутся к дрожащим губам. Вместе с листьями чинары сверху шелестит размеренное:

— Не плач, дочка. Давай... Не плач...

И я очень стараюсь угодить отцу.

— Ты мне скажи лучше, мне внуков ждать, гызым?

Но он сам мешает, потому что первая моя реакция на вопрос — это снова влажный смех. Кажется, так звучит застоявшееся в груди облегчение.

Я киваю и, оттолкнувшись от твердого плеча, обещаю:

— Ждать… Скоро ждать. — На секунду стреляю глазами в глаза и тут же заливаюсь краской.

Не помню, видела ли улыбку Аскера-муаллима когда-то такой светлой, но эту, под старой чинарой, запомню теперь навсегда.

Он раскрывает руки навстречу небу и отправляет в него: Бисмиллях. А мне достается бесконечно теплое:

— Вот это славно. Вот это вы правильно, дети.