Глава 60

Нармин

— Подождешь меня? — Палец замирает над кнопкой замка ремня. Я терпеливо жду, когда Бахтияр кивнет.

Секунда… Две… Три… Наши глаза смотрят друг на друга искренне и ранимо.

Я мягко улыбаюсь, Бахтияр, сдавшись, кивает.

После щелчка ремень со свистом собирается на скрытой катушке.

— Там дождь собирается, Нармин-ханым. — Подавшись ближе к лобовому, Бахтияр смотрит вверх, а я уже берусь за ручку.

— Я недолго. Честно.

Обещаю и спрыгиваю из машины. Хлопнув дверью, подхожу к калитке дома, который все детство считала родным.

Сегодня день для меня слезливый. Бахтияр мои слезы не любит.

Юбилей Аскера-муаллима мы благополучно отгуляли вчера. Это был роскошный праздник. Очень многолюдный и при этом душевный. Без. Единого. Скандала.

Во дворе Теймуровых снова разбирают шатры.

Мы с Бахтияром договорились, что завтра утром едем домой в Баку. Мне нужно к врачу. Ему — подхватить оставленные на самотек дела. Если захотим — ещё вернемся в августе или начале сентября. Но уехать, не закончив дела, мы тоже не могли.

Бахтияру выпало счастье провести время в лоне своей невероятной семьи.

Я тоже хотела повидаться со своей.

К сожалению, эти встречи не настолько безболезненные, но… Это моя жизнь. Я на нее не жалуюсь.

Утром мы ездили в село к маме и родственникам. Я струсила, не сказала маме про беременность, но зато была искренна, рассказывая, что счастлива в браке.

Ещё я сказала, что люблю ее и в эту секунду расплакалась.

Это были мои первые слезы.

Вторые — на могиле отца, которому сказать про любовь я не успела.

Там Бахтияр был рядом. Здесь я решила, в дом лучше вернуться одной.

С братьями и их семьями я не встречалась. Они, конечно, знают, что я приехала, но энтузиазмом не горят. Возможно, общаться со мной им запретил сам Бахтияр. Если так — я не спрашиваю, но и злюсь.

У меня мудрый муж. Его решениям я доверяю.

Но уехать из родных краев всё равно хочу с максимально легким сердцем.

Оно замирает и ускоряется, когда, заглянув за калитку, я вижу на нашей террасе незнакомого мне мужчину.

Он курит трубку, покачиваясь на старом плетёном кресле.

Внутри меня бурей поднимаются воспоминания и эмоции, которыми этот дом наполнен под завязку. Я тут росла. Взрослела. Здесь зрели мои мятежи. Здесь я училась смирению.

Кашлянув, стучу по металлу, привлекая внимание нового хозяина нашего старого дома.

— Салам алейкум.

В ответ получаю дружелюбное:

— Алейкум салам. Чем могу помочь, гызым? — Этот мужчина совсем не похож на папу, разве что пышными усами, которые у нас носят большинство мужчин, но у меня перед глазами все равно настоящее и прошлое смешиваются. Попробуй раздели и не расплачься.

— Извините за беспокойство. Я просто жила в этом доме. Вы купили его у моего брата. Орхана.

Мужчина встает с кресла и спускается навстречу. Сам открывает калитку и жестом приглашает войти.

У нас не держат за порогом даже незваных гостей. И мне становится чуть легче, что на этом месте, кажется, жить будут хорошие люди.

Темные глаза пробегаются по моему лицу со светлым любопытством. Новый хозяин дома ждет, когда продолжу:

— Мы с мужем завтра уезжаем в Баку. Я знаю, что вы будете сносить дом. Вещи, скорее всего, выбрасывать. Могу я попросить у вас зайти во двор? Попрощаться?

Я правда больше не хотела плакать, но в глазах набухают слезы. Я тушу их улыбкой. Такая же улыбка трогает губы незнакомца.

— Конечно, дочка. Проходи. И в дом проходи, если хочешь. Мы с женой чердак разобрали. Твой брат сказал всё выбрасывать. Хочешь — покажем тебе, что отложили. Вдруг осталось что-то важное?

В ответ на очень человечное предложение я активно киваю. Да. Я хочу. Пользуясь возможностью, делаю шаг вглубь двора и утопаю в воспоминаниях.

К окнам, из-за которых когда-то Сева с тетушкой-Фидан следили, как на террасе меня сватают Бахтияру, теперь прилипли чужие маленькие дети.

— Я во двор, можно?

— Иди, конечно. Я попрошу жену чай пока сделать. Будешь чай?

Скорее всего, не буду, но и отказать не могу.

Улыбаюсь в ответ, а потом шагаю туда, где доживают свой век мои милые розы.

Над головой, как и предупредил Бахтияр, действительно сгущаются тучи. Слышны первые раскаты будущей грозы. Но перед дождем ведь и розы пахнут особенно ярко, вы знали?

Я останавливаюсь посреди сада. Медленно, сантиметр за сантиметром оглаживаю старый фасад дома, который Орхан ещё пытался ремонтировать. Я не знаю, когда брат решил, что продать дом легче, чем перестроить под себя. Я и осуждать его не хочу. И спорить с ним. Мне просто грустно, что не смогу показать своему ребенку, где родилась и выросла его мать.

Запрокидываю голову и вдыхаю аромат роз. На раскрытые вверх ладони падают первые капли, а я вспоминаю...

Реакция Бахтияра на мою беременность была далеко не такой яркой, как я наивно ожидала, но это совсем не обижает. Он счастлив. Это не подделать. Он всегда мечтал о детях и мы вдвоем смогли приблизить эту мечту, а скоро и в жизнь воплотим.

Я так тряслась над своим письмом, а, оказывается, оно выпало ещё в спальне на ковер.

Поднявшийся за собранной корзиной Бахтияр его нашел. Прочел, но про беременность догадался ещё раньше. Как объяснил:

— В мире существует одна причина, почему Нармин-ханым не сядет на коня…

И как же ты чертовски прав, мой милый муж.

Отсюда, из момента, когда все карты вскрыты и скрывать мне больше нечего — ни про чувства, ни про ребенка, — излишняя осторожность кажется уже глупой.

Но и бесконечно ранимой себя чувствовать рядом с Бахтияром мне всё ещё неловко.

Он знает про масштаб катастрофы, на которую подписался. Девушка, которая в лицо высмеивала когда-то его чувства, в ответ влюбилась так, что не справиться без слез.

Я правда каждый раз, когда думаю о степени своего счастья, превращаюсь в слезливую дурочку.

Распахнув глаза, спускаюсь взглядом с серого неба на беседку.

Ноги тянут туда. Зайдя, оглаживаю доски, испещренные заусенцами. Сыростью пахнут оставленные тут тяжелые подушки. На столике стоит старый, уже никому не нужный, отцовский самовар.

Я его куплю, если хозяин разрешит. Пусть хотя бы что-то у меня останется.

Небо засвечивает яркая молния. С задержкой в несколько секунд воздух прошивает гром. Первые капли дождя падают медленно и весят как перепелиные яйца. Дальше — их становится все больше. Дождь начинается с тихим шелестом, который становится всё громче… И громче… И громче…

Внутри меня боль потерь смешивается с бесконечной благодарностью к Всевышнему за то, что он создал для моего будущего ребенка такой красивый мир.

Розовые лепестки дрожат под ударами увесистых капель.

Дождь чуть утихнет — я срежу черенки с нескольких своих кустов.

А пока вода бежит по дорожкам в сторону ливневок, я стою под крышей беседки, вдыхая с каждым разом всё глубже и не могу надышаться.

Немного плачу. Тихо смахиваю слезы, а некоторым даю протечь до самого подбородка, пока не слышу оклик мужа:

— Нармин.

Резко дергаю головой и расплываюсь в улыбке. Он замирает посреди дорожки. Волосы кажутся ещё более черными. К его плечам липнет мокрая ткань футболки.

Бахтияр хмурится. Злится.

И что? Пускай. Тот факт, что я его люблю безгранично, мне многое прощает.

Зову его, перекрикивая дождь:

— Иди сюда, — взмахивая рукой.

Он хмурится сильнее:

— Идем в машину, непослушная.

Но я ещё не готова:

— Нет. Ты иди сюда. — Повторяю.

Он поджимает губы, но, оттолкнувшись пятками от плитки, шагает мне навстречу. Он всегда готов идти навстречу.

Окно отцовского кабинета открывается нараспашку и оттуда незнакомая мне женщина зовет:

— Идите в дом, дети! Дождь же!

Но во мне никогда не умрет упрямство. Я благодарна за заботу, но улыбаясь, качаю головой и отвечаю:

— Мы под крышей. Тут так хорошо!!!

Женщина со мной не согласна. Качает головой, но со вздохом смиряется.

Плотно закрывает окно, чтобы в дом не натекло, а я вскидываю подбородок навстречу своему хмурому Бахтияру. Он спрашивает:

— Почему плачешь? — А я даже не стараюсь это скрыть. Но и улыбаюсь тоже широко. Так, как просит душа.

Тянусь пальцами к его лицу. Трогаю губы, кладу ладонь на щеку и поглаживаю, стирая влагу.

— Когда-то здесь же ты обещал мне стать хорошим мужем, помнишь?

Конечно, он всё помнит.

— Я смеялась тебе в лицо и бросала угрозы...

И это помнит, но что тогда молчал, что теперь молчит.

— Я хочу, чтобы ты знал: у тебя получилось. — Ему важно это услышать. Мне — сказать. Я снова сталкиваю нас в прошлое, прося: — Расскажи мне…

— Что тебе рассказать?

— Всё. С самого начала.

— Что мы считаем началом, джаным?

— Это ты мне скажи, что было началом. — Теперь-то мы умные, взрослые, друг с другом знакомые. Только теперь мы говорим то, что говорить стоило тогда.

— Тебе было лет тринадцать, когда я впервые тебя заметил. Урок начался. Мы опаздывали, оба спешили. Почти столкнулись. Ты замерла на секунду под лестницей, упрямым взглядом полоснула, мол, с дороги пшол, а потом взвилась ужом вверх. И вслед за тобой — твоя коса. Я не знаю, как это всё сработало, но ты косой будто плеткой распорола мне тут, — рука мужа прижимается к центру груди. Гром пытается напугать нас своими раскатами, но у него не получится. И кожа у меня гусиная не из-за страха или холода. — Я долго пытался отмахнуться. Это все что-то странное, ты маленькая. Я не могу влюбиться в такую маленькую… Но каждый раз, когда видел тебя в коридорах, сердце с ума сходило. Школу закончил. Уезжать в Баку не хотел. Думал, если тут останусь — хотя бы в городе тебя буду видеть. Случайно. Специально. Но уехал, потому что это глупость. Учеба меня правда закрутила. Аллах свидетель, я был уверен, что забыл тебя, а тем летом вернулся. Мне скучно было. Отец попросил сходить на концерт, поддержать племянницу, а там опять ты. Вечно летишь куда-то и с ног меня сбиваешь…

Я дрожу внутри и слово сказать боюсь, но и молчать тоже не в силах. Цокаю языком, добавляя нашему разговору немного озорства:

— Это я тебя с ног сбиваю?! Да это я о тебя каждый раз бьюсь, как о стену! Потом кости не собрать!

Бахтияр улыбается, будто озвученное — комплимент, и, поймав мою руку, поглаживает большим пальцем ладонь, наверняка чувствуя мою дрожь.

— Спать уже не мог, о тебе только и думал. Да и я же понимал: к тебе свататься побегут, как только отец разрешит. Я ничего больше не видел, только тебя. Думал, не смогу снова уехать, если ты останешься тут. Если за другого замуж выйдешь — мне как жить?

Новый раскат грома не дает мне ответить, а может быть мне сходу и нечего сказать. Бахтияр сам отлично знает, что я тогда была элементарно не готова. Не знает, что его торопливость мешала разрастись чувствам к нему уже в моей груди. Он не виноват, что влюбился с первого взгляда. Я — что влюблялась иначе.

— Я помню каждое твое слово тогда. И помню, что единственное, что ты не смог бы простить — унижение. Я очень раскаиваюсь, что высмеяла. Опозорила. Если ты сможешь когда-то меня простить…

Мотнув головой, Бахтияр подается ближе.

Подхватывает мой подбородок и тянет губы к губам. Не целует, просто тон сбавляет и дает пробиться сквозь радужки лихорадочному блеску, который я тоже помню ещё с тех пор.

— Я простил давно, Нармин. В душе я хотел одного: чтобы ты ко мне пришла.

— Ты принял бы?

— Конечно, принял. — Его слова звучат легко, но в то же время доводят до отчаянья. Немного подсохшие глаза снова становятся влажными. — Я всю жизнь хотел одного: получить разрешение тебя любить. Ну вдруг тебе понравится?

— А как же обычаи? Традиции...

— Ты всегда была важнее обычаев, Нармин-ханым. Что мне ещё сделать, чтобы ты в этом убедилась? Сколько бы лет ни прошло — вот тут не зажило. Дыра зияет, веришь? Какое мне дело до традиций? Я сломаю любые традиции.

Верю. И мутным взглядом упираюсь в его грудь.

— Я думал, ты любишь его. Это то, что я не победил бы, потому что по себе знаю: разлюбить силой воли невозможно. Я столько всего видел в этом мире, Нармин. В таком количестве невероятных мест бывал. Столько пробовал и чувствовал, но всегда в груди сжималось, потому что не могу разделить всё это с тобой. Важнее тебя в моей жизни нет. Это стоило бы сказать тогда, ты права. Сене гурба олун, Нармин-ханым (прим. автора: я за тебя жизнь отдам). В нашем мире нет места постоянству, но я знаю точно: сколько бы лет ни жил, не разлюблю девочку, взмахнувшую однажды своей длинной косой.

* * *

Сложнее всего признаться даже не Бахтияру, а Лейле-ханым.

Скрывать от матери мужа свое состояние я не хочу. Все Теймуровы любят детей и нашего ребенка в этой семье безусловно полюбят. Но мандраж накрывает меня каждый раз, когда думаю, как бы это сделать…

Мы с Лейлой-ханым не дружим. Не секретничаем. Держим дистанцию, которую условно можно назвать комфортной для обеих. Пытаемся взаимно уважать и не переступать границы.

Когда родится ребенок — так уже, конечно, не получится. Она наверняка захочет его видеть. Проводить с ним время. Любоваться.

А я не буду запрещать.

Но сделать этот шаг…

Сложно, Аллах. Ну правда сложно.

Мы с Бахтияром возвращаемся в дом мокрыми. Ранимыми из-за той честности, на которую решились.

Наши чемоданы уже собраны. Сегодня — небольшой прощальный ужин. Бахтияр спешит к отцу, который хочет успеть обсудить с ним лично поручения в Баку, а я, переодевшись в сухое, спускаюсь на кухню.

Здесь в моей помощи не особо-то нуждаются, но я не могу не участвовать.

Небольшое застолье Теймуровых — это все равно настоящий пир.

Работа кипит. Лейла-ханым руководит — строго, но справедливо.

Мне достается поручение очень формальное. Чистить от косточек вишню и грецкий орех от шкурок для будущего пирога.

Я все кручу в голове, как бы ей признаться-то? Бывает, провожаю свекровь взглядом, и чувствую, что язык липнет к нёбу.

День и без того перенасыщен эмоциями, очень хочется позволить себе струсить...

В очередной раз вздохнув, отворачиваюсь к кухонной поверхности и ухожу мыслями в себя, беря новую ягоду.

Даже не сразу замечаю, что со стуком каблуков ко мне подходит ханым этого дома и сердца отца Бахтияра.

Лейла-ханым становится рядом сама. Ничего не сказав, немного двигает меня плечом. Я невестка не лучшая, горделивая, но тут подчиняюсь.

Свекровь берет в руки шпильку и начинает чистить вишню вместе со мной.

Не сказать, чтобы мягко, объясняя:

— Ускориться надо.

В ответ я тут же киваю. Между нами всё сложно. Мое сердце к ней тянется. И, помня слова Аскера-муаллима, я не хочу на нее злиться.

Мой любимый Бахтияр на половину состоит из воспитания и любви этой женщины. Она, как и я, способна совершать ошибки. Рубить сплеча.

Мы обе далеки от идеала. Но мы обе можем постараться…

Я скашиваю взгляд и сердце взводится, когда глаза замечают поджатые губы. Мне волнительно и страшно…

Опускаю взгляд и в ту же секунду чувствую такой же на своей щеке.

Нужно сказать, Нармин… Давай…

И молчу. Она покашливает…

Вскидываю взгляд — мы на секунду ловим друг друга и разлетаемся.

Это как-то мило и абсурдно. Мы будто бы вдвоем боимся одного. Наверное, вдвоем приходим к одному же выводу.

Лейла-ханым откладывает шпильку и, потянув бумажные полотенца, разворачивается ко мне всем телом.

Я — в ответ.

Свекровь протягивает мне белое полотно, я вытираю руки. Спрашивает:

— Сама не скажешь? — И я по-детски пасую, мотая головой.

Наверное, это именно то, что ей нужно. Радость она должна пропустить через привычный нам с ней фильтр возмущения. Я непутевая, сама знаю. Ну и что?

Лейла-ханым цокает языком и взмахивает рукой. Я её не боюсь. У меня за грудиной вибрирует предвкушение.

— Вот дал же Аллах невестку! — Ругается. Я стою перед ней, потупив взгляд, а губы улыбаются. — Трусиха из трусих, хотя такая вся из себя смелая! Ты думаешь, я тебе что-то плохое скажу? Тебе в этом доме хотя бы что-то плохое сделал?

Нет. Никто.

Но и она-то злится не по-настоящему.

Я слышу, что голос срывается. И глаза чуть-чуть блестят.

— Извините. Мне сложно. А как вы…

— Я четырех родила, Нармин-ханым. Двенадцать внуков у меня. Ты думаешь, я такое не распознаю?

Конечно, распознаете. Только не ругайте так уж сильно, пожалуйста.

Лицо Лейлы-ханым все ещё строгое. Губы поджаты. Она держится, но мы обе знаем, что рада. Доказывая, что я по-настоящему храбрая, позволяю себе смотреть в ее глаза, не пряча слез:

— Страшно немного. Срок-то маленький…

— Меня боишься?

Нет. Не вас. Поверить в счастье до конца.

— Ну глупая, а! — Лейла-ханым качает головой, а потом неожиданно сжимает мои плечи и тянет на себя.

Я попадаю в ее объятья так неожиданно, что теряю дар речи. В них оказывается по-родному тепло. Хочу того или нет — всхлипываю.

Ладонь, ласкавшая ребенком моего мужа, теперь гладит по голове уже меня. Строгий голос всё ещё вычитывает:

— Не плачь. Слышишь? Для слез места нет, это счастье. Твое счастье. Его счастье. Наше…

— Я очень счастлива… — Признаюсь, ступая на тропинку, которая ведет к мягкой начинке стального сердца матери четырех Теймуровых. И слышу искреннее, пусть и тихое:

— Вот это славно... Спасибо тебе, гызым. От души тебе спасибо. Я ничего у тебя никогда не попрошу, только люби их, пожалуйста. Люби Бахтияра, он заслужил. Люби вашу семью. Он этого хотел, как никто из моих сыновей. Ты никогда не пожалеешь... С ним ты ни о чем не пожалеешь.

Я все это знаю, но ответить сходу не могу.

Прижимаюсь крепко и киваю в плечо.

Возможно, уже вечером за столом мы снова будем друг с другом отстраненно вежливы, передавая вишневый пирог, но никогда не станем снова врагами, потому что обе знаем, что одинаково сильно желаем одного.