ГЛАВА 4. О пиявках и не только

Летний зной добрался и до Туманной заводи, спрятанной за густыми кронами столетних деревьев. Лавандея устроилась в плетеном кресле на открытой веранде в надежде поймать легкое дуновение вечернего ветерка, но тщетно.

Жарко, как в молотильне Ваала.

А женщина, сидевшая напротив нее, все никак не уходила.

— Но я не об этом просила! — упрямо твердила та, не обращая внимания на обильную испарину, выступившую от жары на коже.

— Как не об этом? — терпеливо возражала Лавандея, украдкой разглядывая надетое на палец тонкое колечко. — Милая, ты просила сделать так, чтобы твой муж больше не таскался к любовнице. Он разве таскается?

— Нет, но…

— Ну вот! Ты получила желаемое.

— Но я не так хотела! Теперь-то он вообще ничего не может, даже со мной! Госпожа, это надо исправить! Пусть он со мной может, а с другими нет.

— Нет уж, милая, за приворотами да отворотами обращайся к ведьмам, а не ко мне. Только помни, что за такое колдовство придется расплачиваться не мукой да яйцами, а кое-чем посерьезнее.

— Чем это? — растерянно хлопнула глазами просительница.

— Здоровьем. Удачей. Достатком. Плодовитостью. Счастьем детей. А то и годами жизни. Надо оно тебе?

— Но я же…

— Волю человека ломать безнаказанно нельзя, дорогуша.

— А тело? — капризно хныкнула обманутая жена.

— А тело — можно, — широко улыбнулась Лавандея. — Наговоры на воде — дело безобидное. Их ведь и отменить недолго. Так что, возвращаем как было? Только учти: отмена наговора в ту же цену выйдет.

Женщина утерла рукавом взмокший лоб и расстроенно поджала губы. Лавандея тем временем вновь бросила взгляд на колечко, поблескивающее в свете свечи. Хоть и золотое, но цвет прозрачного камня идеально подходил к глазам, как тут было удержаться и не примерить? Все равно ведь никто не увидит.

Эта тугодумная селянка, разумеется, не в счет.

— Но тогда ведь он снова к ней пойдет…

— Пойдет, непременно. Такие кобели сами по себе не меняются.

— А если у него ничего так и не заработает — это что же мне, до конца жизни мужика в постели не знать?

— Дети есть? — деловито поинтересовалась Лавандея.

— Есть. Четверо! — гордо приосанилась женщина.

— Еще хочешь?

— Госпожа! — испуганно отшатнулась та. — Мне б сперва этих поднять.

— Ну так что за беду нашла? Любовника заведи, и всех делов. А я наговор на другой воде сделаю, чтоб чужое семя не проросло, пока ты не захочешь. И возьму за него недорого.

— Как это — любовника? — ужаснулась женщина. — При живом-то муже?

Лавандея скривилась.

— А твой-то козлик не при живой ли жене в чужой огород скакал?

— Но… где же мне его искать-то? — совсем растерялась просительница.

— А ты мозгами пораскинь. Не может быть, чтобы у такой красотки тайных воздыхателей не было. Если хорошенько подумать, то и вспомнится человек, который улыбается тебе чаще других, верно ведь?

Глубокая задумчивость во взгляде женщины убедила Лавандею в том, что ее догадки небеспочвенны. Тяжесть прелюбодеяния, похоже, не так уж непосильна для этой добропорядочной горожанки. В конце концов, сам бог мирских радостей Геер толкает нас вкусить запретных плодов. А Муун, бог благоразумия, и Сиил, бог духовной чистоты, могут только тихо рыдать в сторонке, когда такая вот примерная жена уступает плотским соблазнам.

А потом, в молотильне Ваала, всегда можно сказать, что в объятия греха ее толкнула злая ведьма!

Впрочем, сейчас «злую ведьму» заботило не то, заслуживает ли кобель-осеменитель развесистых рогов, и уж точно не терзания просительницы о судьбе ее грешной души после смерти, а то, что сумерки сгущались стремительнее, чем хотелось. Уже и луна над пышными древесными кронами на небосвод выкатилась, а духота не отступала. Тихий плеск реки манил обещанием приятной прохлады и веселых хороводов с водными девами, а что может быть лучше, чем заслуженный отдых в конце тяжелого трудового дня?

Может, и с матерью повидаться получится.

Хотя… Лучше бы не сегодня. Опять укорять примется, да от задуманного отговаривать. А после той встречи с посланником Амиса на душе и так стало как-то неспокойно.

Лавандея задумчиво шевельнула пальцами — лиандит глубокого синего цвета дерзко блеснул в отблесках расставленных на веранде свечей.

Может, снять, чтобы у матушки лишних вопросов не возникло?

Лавандея, кого ты обманываешь? Даже если кольца на пальце не будет, мамин взор устремится прямо в душу и все-все выпытает.

— Так что выбираешь, милая? Возвращаем все как было или наговоренную воду возьмешь?

— Воду, — решительно заявила горожанка и пододвинула Лавандее корзинку с подношением.

К счастью, женщина оказалась не из любителей вести долгие задушевные разговоры о несправедливости судьбы. А может, четверо детей, оставшихся дома, таким разговорам не способствовали. Так или иначе, очень скоро Лавандея избавилась от последней на сегодня просительницы и всучила оплату соткавшейся как будто прямо из воздуха Эльзе.

— Разбери вот. Только осторожнее, кажется, там яйца.

— Разбери, убери, подай, принеси, — разворчалась Эльза, принимая меж тем корзинку и заглядывая в нее оценивающим взглядом. — Все одна, все одна, никакой ни от кого помощи!

— Я велела тебе служанку найти.

— Вот! Еще и служанку найди! А меж тем и в доме приберись, и белье выстирай, и розы прополи, и запасы в кладовых пересчитай, и обед состряпай, и ванну приготовь…

— Без ванны сегодня обойдусь, в реке искупаюсь, — раздраженно оборвала ее Лавандея. — И не ворчи, со дня на день хозяин в Малленоре поменяется, глядишь, и я здесь нечасто буду появляться. Тогда сможешь найденную служанку для себя оставить и целыми днями госпожой ходить, ничего не делать.

Эльза мгновенно насупилась и взглянула на нее с неодобрением.

— Думаете, граф Холдор чем-то от других мужиков отличается? Думаете, для Малленора он окажется лучшим хозяином, чем ваш Амис?

— Амис не мой, — зло огрызнулась Лавандея. — А кто будет хозяином в Малленоре, мне без разницы. Важно то, что с приходом Холдора и моя жизнь наконец изменится.

— Но ведь у Амиса…

— Я же просила при мне не упоминать это имя! Принеси к заводи полотенце — и на глаза мне сегодня больше не попадайся.

На укоризненное пыхтение Эльзы Лавандея не обратила никакого внимания. Сбросила домашние туфли прямо на веранде, босиком прошлась по песчаной дорожке сквозь палисадник к заводи, скрытой в высоких зарослях рогоза. Вода в этом месте прозрачная, глубокая, изобилующая подземными ключами да коварными омутами — самое то для купания. Чтобы избавиться от легкого домашнего платья и тончайшей нижней рубашки, не требовалось чьей-то помощи, и вскоре разгоряченное от жары тело окунулось в желанную речную прохладу.

Водные девы резвились вокруг дальнего омута. Завидев Лавандею, зазвенели тихими голосами, засмеялись, закружили в подводном хороводе. Колечко заметили сразу, завосхищались наперебой, едва руку не оторвали, рассматривая. Но потом с тихим плеском вынырнула мать, и водные девы растворились в темных глубинах, оставляя их наедине.

Мама тотчас потянулась к волосам Лавандеи, ласково расплела сложную косу, на которую Эльза убила целое утро, и принялась чесать распластавшиеся по воде пряди перламутровым гребнем.

— Что гнетет тебя, милая? Говори без утайки.

— Ничего, мам. Просто устала за день — от жары, от людей. Как ты тут, не скучаешь?

Рициния без единого всплеска выплыла из-за спины Лавандеи — лицом к лицу — и внимательно заглянула дочери в глаза.

— Не увиливай. Тебя что-то гложет.

Ну вот, так и знала. Никуда не деться от этой материнской проницательности.

Зря она сюда пришла.

Хотя искупаться до жути хотелось.

Сказать полуправду?

— Это все Эльза. Опять про Амиса напомнила, только бы настроение мне испортить.

Мама вытянула руки и приложила белые холодные ладони к щекам Лавандеи.

— Это мужчина. Но не Амис. К тому у тебя уж и ненависти не осталось, одно лишь упрямое желание мести. И не надо мне лгать.

— Я…

— О. — Глаза Рицинии, при жизни имевшие такой же глубокий синий цвет, как у Лавандеи, сейчас казались черными, как болотная топь ночью. — Это кольцо от него? Ты что же… собираешься замуж?

— Это кольцо — просто безделушка. И замуж я не собираюсь, с чего ты взяла?

Сказала резче, чем хотелось: досада поднялась внутри горькой волной. Лавандея в сердцах дернула кольцо, чтобы стянуть его с пальца и забросить подальше в омут, но оно неожиданно уперлось в костяшку и… не снялось.

Очень странно.

— Бедное мое дитя, — сокрушенно покачала головой Рициния, проводя ладонью по ее волосам. — Твое сердце ищет любви, но любовь — это ложь. Плод, красивый снаружи и ядовитый внутри. Не доверяй мужчинам, не повторяй моей ошибки, дитя. Воды рек и озер сулят тебе вечный покой, но этот покой не сравнится с дыханием жизни — там, на земле…

— Ну мам! — воскликнула Лавандея, отмахиваясь и выпутывая волосы из материнских пальцев. — Не собираюсь я пока что на вечный покой, мне и тут хорошо. Лучше скажи: если Холдор озвучит мне свое приглашение, станут ли воды его земель подчиняться моей силе, как здесь, в Туманной заводи?

Тихий всплеск — и тишина. Мать, как всегда, являлась и исчезала когда сама хотела, оставляя самые важные вопросы без ответа.

И пусть бы сама ушла, так и подружек всех распугала! С кем теперь веселиться и песни распевать?

Ну ладно. По всему видать: сегодня еще одна ночь одиночества. Лавандея перевернулась на спину, медленно скользнула под водой, раскинув руки в стороны, закрыла глаза и уплыла из яви вслед за птичьей песней, что раздавалась неподалеку из ивовых лоз.

Кто сказал, что одиночество — это плохо? Можно лежать вот так целую вечность, распластавшись на поверхности реки, и тихо млеть в перекатах согретых за день вод, слушая горластого соловья и шорох ветра, запутавшегося в тяжелых кронах.

И никакие мужчины не отравят больше ее сердце, мама зря беспокоится.

— Госпожа Орфа?

От неожиданности Лавандея едва камнем не ушла ко дну. Вынырнула, отфыркиваясь, не без труда освободила лицо от налипших пластом волос.

— Чтоб тебя! Ты как здесь оказался?!

— Так это… — Брант Лакнир, переминаясь с ноги на ногу и комкая в руках чистое полотенце — ее купальное полотенце! — напряженно вглядывался в заводь. — Поговорить пришел.

— Но как ты узнал, что я здесь?

— Так это… служанка сказала. И полотенце вот сунула, велела тебе передать. Лично в руки.

Ну Эльза! Ну погоди, паршивка!

— А сама-то она почему не пришла?

— Сказала, что ей велено сегодня на глаза тебе не показываться. Госпожа Орфа…

— Пошел прочь!

Вся приятная расслабленность сгинула, словно в трясине. Внутри Лавандеи всклокотала злость. И на мать — на ту, настоящую, которая бросила ее еще подростком, утонув в своем горе, и на эту, нынешнюю, с которой теперь и не поговоришь толком. И на вероломную Эльзу, втихую за ее спиной занимавшуюся гадким сводничеством — это же надо, младенцев уже ей подсовывает! И на самого «младенца», которого, похоже, не научили не только понимать слово «нет», но и самым обычным манерам.

— Госпожа Орфа, войско графа Холдора через два дня будет здесь. Если существует способ уговорить тебя помочь нам, молю, расскажи о нем! Ты наша единственная надежда.

— Такой способ существует, и я о нем уже говорила! — рявкнула Лавандея, выплескивая злость на того, кто сам подвернулся под руку. — Твой господин должен прийти и попросить меня сам, поклонившись со всем почтением. Но что-то я его не вижу — уж не за тобой ли прячется?

Стоя по шею в воде, без одежды, с расплывшимся вокруг волосами, она казалась себе отвратительно беспомощной и… мелкой. Да, мелкой! Песчаная отмель выше речного дна, и Брант Лакнир возвышался на берегу громадной сторожевой башней. Попробуй-ка из такого положения посмотри на него свысока, если для того, чтобы увидеть его глаза, надо сперва шею сломать!

Он вновь переступил с ноги на ногу, попутно стряхнув с мыска сапога песок, неуверенно оглянулся, будто там, за его широкими плечами, и впрямь прятался Амис, и горестно вздохнул.

— Увы, госпожа. Его здесь нет.

— Тогда почему ты здесь?

— Я пришел просить…

— Как пришел — так и проваливай! И не смей мозолить мне глаза, пока не явится Амис.

Брант Лакнир насупился. Чуть склонил голову, от чего светлые волосы, крупными волнами обрамлявшие лицо, упали на лоб. Ей кажется, или на этом лбу виднелась не до конца зажившая ссадина, которой не было прежде?

— Он не придет, госпожа.

— Ах вот как! Значит, так и передай ему: посмеет прислать тебя в третий раз, живым своего просителя больше не увидит.

Еще один горестный вздох. Посмотрите-ка на него, ну чисто пес побитый.

— Не посмеет. По правде говоря, он и в этот раз меня не присылал. И в тот, первый. Прости, госпожа, я солгал тебе, что пришел по его приказу.

— Да как ты… как ты… Катись отсюда, пока цел, лживая бестолочь!

— Госпожа Орфа…

— Еще хоть слово услышу — превращу в пиявку.

Он даже рот раскрыл от удивления.

— Почему в пиявку?

— Потому что ты пиявка и есть. Пристал и никак не отвяжешься!

А лживая бестолочь вдруг вскинул красивый, по-мужски ладно вылепленный подбородок и бросил в запале:

— Превращай, госпожа! Но ведь я и тогда не отвяжусь, а стану кровь твою пить, пока не согласишься помочь своим колдовством против колдовства Холдора. Я ведь тоже не из тех, кто легко сдается.

Лавандея невольно представила себе такую перспективу и не удержалась — прыснула в кулак.

Ехидно прищурилась, поглядев снизу вверх на этакую-то страшную угрозу.

— Не уйдешь, значит?

Парень упрямо насупился и поглубже ввинтил каблуки сапог в прибрежный песок.

— Не уйду.

Лавандея выпрямилась, развела в воде руками, отгоняя вьющихся вокруг рыбок, отбросила мокрые волосы за спину и медленно вышла из реки. Непередаваемое удовольствие — наблюдать за тем, как вытягивается смазливое лицо Бранта Лакнира, как расширяются его глаза и раскрывается в немом изумлении крупный, но еще по-мальчишески мягкий рот.

— Чего уставился? Полотенце подай.

Несколько мгновений Брант Лакнир оторопело таращился на нее, скользя полубезумным взглядом по ее телу, от макушки до пальцев ног и обратно, и лишь потом судорожно выдохнул, упал на колено, опустил голову и не глядя протянул скомканное полотенце, словно боевой стяг командиру.

Лавандея фыркнула и неторопливо завернулась в мягкую ткань.

— Так значит, это не Амис тебя прислал?

— Нет, госпожа, — сдавленно произнес он, не поднимая глаз.

— А если, предположим, ты таки станешь пиявкой и не вернешься назад. Что он тогда будет делать?

Молодой Лакнир тяжко вздохнул, не сводя взгляда с ее голых ступней.

— Боюсь, что наделает глупостей. Наверняка вступит в бой и потерпит поражение. — Подумав, добавил глухо: — Леди Мирту жалко. И женщин, которые останутся в замке — они не смогут за себя постоять.

На жалость давить — это, пожалуй, верная тактика. И как это он нащупал единственное место в броне Лавандеи, которое можно легче всего проломить?

— Ты со мной разговаривать пришел или с моими коленями? Встань и смотри мне в лицо, раз никак не отвяжешься.

Брант Лакнир с готовностью повиновался. И даже взгляд честно попытался удержать на глазах, как и было велено. А Лавандея, несмотря на вечернюю тьму, прекрасно разглядела голодный блеск на дне расширенных зрачков и густой румянец на породистых скулах.

Нет, все-таки не младенец. Эльза права: хоть и молодой, но мужчина. А мужской интерес, как ни отпирайся, всякой женщине приятен.

Даже если совсем не нужен.

— А если отпущу, но откажу, что будешь делать?

Он горестно вздохнул.

— Если успею, организую вывоз людей из замка.

— И уйдешь вместе с ними?

— Нет. Приму бой.

Она фыркнула.

— Рядом с Амисом?

— Надеюсь, что вместо него.

— Тогда ты такой же глупец, как и твой господин. Ты ведь сам говоришь, что защиты от колдовства не имеешь. Из слуги Налля сделаешься рабом Холдора — и чего этим добьешься?

Брант Лакнир скрипнул челюстью.

— Ты поможешь, госпожа. Я это знаю. Ты только на язык остра, но сердце у тебя доброе.

— Дурак, — сочувственно покачала головой Лавандея. — Но так уж и быть. Считай, что разжалобил меня. Я помогу, и граф Холдор не получит ваш город, а малленорцы не станут рабами нехирцев. Доволен?

Все-таки хорошее у него лицо. Говорящее. Парень так удивился, что даже думать позабыл о том, что Лавандея стоит перед ним в одном полотенце — все это можно было прочитать в его широко распахнутых и искренне благодарных глазах.

— Госпожа…

— Но у меня три условия, и это уже твоя забота, сумеешь ты выполнить их или нет. Первое: необходимо, чтобы Амис прилюдно пригласил меня в город, иначе я просто не сумею выйти из леса. Второе: он должен остаться в замке. Негоже правителю показывать перед людьми трусость, ибо он — законный владыка Малленора. И потом, кому же победу принимать, как не ему? — она подмигнула ошалевшему от неожиданного поворота Лакниру. — И третье: мне предоставят право голоса на военном совете. Нам следует заранее сговориться, на каких позициях расположить войска, и согласовать действия, чтобы Холдор не заподозрил подвох раньше времени.

— Госпожа…

— Сможешь выполнить?

Его глаза сияли, как бриллианты, в свете надкушенной, но все еще яркой луны.

— Не сомневайся, все сделаю, как пожелаешь!

В порыве чувств он снова рухнул на колено, засыпав ступни Лавандеи песком, и прижался губами к краю ее полотенца.

— Благодарю тебя, прекрасная и великодушная госпожа! Если нам удастся спасти Малленор, я твой должник до конца моих дней!

Лавандея поморщилась, пытаясь незаметно отвоевать полотенце обратно. Хоть сама же и искушала его каких-то несколько мгновений назад, но теперь как-то неловко стоять полуголой в такой непозволительной близости к… «младенцу».

Мысли нехорошие появляются.

Ненужные.

— Ты сначала графу своему отслужи положенное, пустозвон. А то так и жизни не хватит, каждому долги выплачивать.

Ее усилия в конце концов увенчались успехом: край полотенца выскользнул из мужских пальцев. Пальцы, к слову, у него тоже красивые. Крупные, длинные, с чистыми ногтями. Лавандея поймала себя на безотчетном желании перехватить его руку, перевернуть ладонью вверх и потрогать мозоли. Они же наверняка у него есть? Вон, и меч какой таскает тяжелый.

— Я вскоре вернусь к тебе с ответом, госпожа.

— Не надо. Когда Амис публично озвучит приглашение, я узнаю это и тотчас приду. Лучше быстрее созывайте совет.