ГЛАВА 7. Плоды победы

Ингит ничуть не стеснялся. Лавандея начала подозревать, что ему вообще неведомо такое чувство, как смущение. Он делал все, что в голову взбредет, словно дитя балованное. Вот сейчас он раскинулся посреди огромной супружеской кровати четы Наллей в сапогах и верхней одежде, запихивал в рот вымоченные в меду орешки, с хрустом жевал и время от времени запускал ими в стоящего столбом бывшего владельца покоев.

Лавандея уютно устроилась в кресле возле кровати и делала вид, что наслаждается зрелищем. Хотя по правде бессмысленное ребячество Ингита уже начинало порядком ее раздражать.

— Я сказал, ртом лови! — подначивал неподвижно стоящего Амиса насмешник, нарочно запуская орешком тому в лоб. — Ты же не хочешь остаться сегодня голодным?

Амис послушно поворачивал голову и открывал рот, но потухший взгляд его, полный безнадеги и отчаяния, выдавал очевидное: орешков ему вовсе не хотелось.

А может, просто сыт.

— Так вот, — продолжила свою речь Лавандея, надеясь, что выглядит достаточно безмятежной. — Крестьяне и замковая челядь должны вернуться к своим обязанностям незамедлительно. На них останется лишь сдерживающее заклятие — не вредить нехирцам и не покидать пределов Малленора без твоего личного позволения.

— Не понял.

Он, видимо, и вправду не понял. Повернул голову со вскинутыми бровями, а поднятая рука его так и застыла с зажатым между пальцами очередным снарядом.

— Что именно ты не понял?

— Что значит — должны вернуться к своим обязанностям? А на рудниках кто тогда работать будет?

— Как и было условлено, — терпеливо напомнила она. — Те, кого я оставила в этом списке.

И она наклонилась, чтобы передать ему листок исписанной бумаги.

Ингит нехотя отложил золоченую миску и сцапал листок липкими пальцами. Лавандея поморщилась. Амис, при всех его грехах, хоть аккуратен, а этот…

Будто в хлеву воспитывался.

— И сколько их тут?

— Сто тридцать шесть душ.

Этот список Лавандея заботливо составляла несколько месяцев. А потом годами перечитывала, снова и снова, лелея в памяти каждое искаженное насмешкой лицо, каждый плевок в свою сторону, каждый глумливый жест. Здесь были и люди из личной стражи Амиса, и его высокорожденные друзья, и просто замковая челядь — все, кто с извращенным удовольствием участвовал в высмеивании опозоренной Лавандеи в тот день, когда она приехала в замок Спящий Гриф в лазурном платье, искренне веря, что едет на собственную свадьбу.

Тринадцать лет она взращивала и лелеяла свою обиду. И наконец настал сладкий миг долгожданного отмщения.

— Маловато, — упрямо выпятил губы Ингит.

— Достаточно, учитывая каторжников, работавших там и прежде. Мы ведь не хотим наказывать невинных людей, не так ли?

— А куда их девать? Мне столько чужих дармоедов не нужно. У меня и своих хватает.

Лавандея едва не закатила глаза, вынужденная объяснять очевидные вещи.

— У тебя теперь обширные земли. Ты, как рачительный хозяин, должен понимать, что рабочих рук не бывает много.

Ингит, не изменив кислого выражения лица, еще раз сунул нос в список.

— Здесь только мужские имена. А бабы где?

Лавандея вновь ощутила укол раздражения.

— Об этом мы тоже договаривались. Женщин не трогать. Забыл?

Взгляд Ингита изменился — стал хищным, с нехорошим масляным прищуром. И на сей раз он обращен был не на нее.

— А если только одну? Как думаешь, Амис, если этот замок и эта кровать теперь мои, то и баба твоя тоже?

Амис побагровел, раскрыв рот уже не для ловли орешков. Попытался что-то сказать, но не смог издать ни звука: колдовство подчинения крепко сковывало его связки.

— Кстати, а где она? Разве в такую пору верная жена не должна быть в супружеской постели? Да ты не тушуйся, Амис, можешь даже не выходить: если руки правильно растопыришь, вполне годно послужишь тут вешалкой для одежды.

Лавандею передернуло. Ингит уже не просто бесил — он вызывал омерзение. А дикий страх в глазах Амиса сдобрил душивший ее гнев неуместным чувством вины.

Она решительно поднялась с кресла.

— Амис, выйди. Встань снаружи за дверью и жди, когда позовем обратно.

Глаза бывшего возлюбленного метнулись было к ней с отчаянной надеждой, но тело, не подчинявшееся больше его собственной воле, зашагало прочь из покоев, послушное приказу.

— Тебе что, хмель в голову ударил, светлейший? У нас был уговор: все женщины Малленора неприкосновенны. И особенно Амелия и ее дочь — они под моей личной защитой.

— Уж и пошутить нельзя, — буркнул Ингит, недовольный тем, что прервали его забаву. — Сдалась мне эта Амелия, чахлая стерлядь! Амиса дразнил просто, а ты все испортила. — И взгляд его вновь стал хитро-масляным, пройдясь по фигуре Лавандеи. — А ты что же, ревнуешь? Не ревнуй, красотка, в отличие от этого слизня, я сдержу свое слово и женюсь на тебе, как обещал. А то, может, опробуем это ложе прямо сейчас, м-м-м?

Лавандея едва удержалась от брезгливой гримасы.

— Я передумала.

— Что передумала? — непонимающе моргнул Ингит, все еще сально улыбаясь. — Амиса дразнить?

— Замуж за тебя выходить.

Улыбка медленно сползла с его лица.

— Что это значит? Править Малленором вместе со мной ты тоже передумала?

— Нет, править не передумала. Только для этого не обязательно связывать себя узами брака, верно?

— И с чего это вдруг такие перемены? — Его глаза угрожающе сузились. — Что, другого мужика себе присмотрела? Так ты смотри, не прогадай: бабу нагнуть всякий сумеет, но не всякий при этом граф.

Лавандея медленно выдохнула и в мыслях сосчитала до десяти. Улыбнулась елейно.

— С чего ты решил, что сумеет всякий?

Ингит нахмурился.

— А что там уметь?

— Так это от великих твоих умений от тебя женщины разбегаются?

Кустистые брови светлейшего графа насупились еще больше.

— К чему это ты клонишь? Тебе ж вроде нравилось.

Обидный хохот Лавандее даже разыгрывать не пришлось. Та единственная ночь, которую она провела с этим высокорожденным чурбаном, скрепляя договор о взаимном сотрудничестве, лишь снова доказала очевидное: с мужчинами ей не везет.

Амис хотя бы любил ее, пусть и вышвырнул после. Этот же… даже и вспомнить не о чем.

— Разонравилось, — припечатала она обалдевшего от такого поворота Ингита. — Так что придется тебе подыскать другую супругу. Ту, что оценит твои таланты. Баб нагибать ты не мастак, зато вон орешками кидаешься — просто загляденье!

***

Молот издал глухой гул, ударившись о дерево. Запястье тут же заныло в унисон, как будто не в твердую мраморную глыбу Брант вбивал клин, а в собственные кости.

Вслед за болью пришла глухая злость. Нашел о чем плакать, неженка. Подумаешь, запястье ноет после дня работы. Да если покопаться в памяти хорошенько, то можно вспомнить дни и похуже, когда сутки напролет приходилось кромсать мечом дубовые щиты и железные вражеские доспехи.

Плевать на запястье. Плевать на палящее солнце, на обгоревшую кожу, на жажду и на то, что рубашка насквозь вымокла от пота и противно липла к спине. Плевать на ломоту в натруженных мышцах. Они всяко лучше, чем грызущая боль от осознания собственной никчемности.

Правда оказалась слишком жесткой, чтобы ее переварить. Господин был прав, а он, Брант — недоумок. Как можно было довериться женщине, которую местный люд в один голос называл ведьмой? Как можно было не догадаться, что она, способная повелевать водами, сговорилась с Холдором и сама дала ему в руки это водное колдовство!

Только потому, что она красива?

О-о-о, сплоченные боги. Отправьте его уже поскорее в молотильню Ваала, отрабатывать грехи, ибо здесь, в этом мире, ему хочется сгореть со стыда.

А он еще униженно просил ее о помощи! Да не будь тело сейчас сковано заклятьем послушания, он бросил бы свой молот и принялся лбом забивать растреклятый клин, чтобы вышибить остатки мозгов из тупой башки.

Болван. Недоумок. Дурак доверчивый. Из-за его глупости теперь весь Малленор в беде.

От отчаяния он лупанул по клину с такой силой, что расплющил его вместо того, чтобы загнать в трещину. Из-под молота посыпались острые осколки драгоценного мрамора.

— Брант Лакнир.

Он вздрогнул. Замер. Не поверил ушам. Поднял глаза — и тут же отвел их.

Увы, ему не померещилось.

Вот же ведьма. Пришла сплясать на его костях.

Он бросил молот, вместо него подобрал кирку и, примерившись, поддел ею размочаленный конец застрявшей в мраморе деревяшки. Вставил свежий клин, вновь схватился за молот.

Хрупкая ладонь легла на предплечье, ниже края закатанного рукава. Брант замер — на один лишь короткий миг, скосил глаза. Молочно-белые пальцы баронессы, холеные и нежные, смотрелись неестественно поверх его загоревшей, скользкой от пота кожи, исчерканной вздувшимися жилами и свежими царапинами. Да еще и синий отблеск лиандита на мамином кольце… Предательница так и не сняла его, не иначе как в насмешку.

Напоминая ему, каким же дураком он был.

Он резко отвел руку, словно не заметив прикосновения, размахнулся и с глухим звоном опустил молот на клин.

— Остановись. Посмотри на меня.

Странное дело. Она велела — и он должен был подчиниться, верно? Заклятье мерзкой ведьмы устроено так, что не позволяет ослушаться приказа.

Но Брант подчиняться не хотел. Ни смотреть на нее, ни тем паче разговаривать. Продолжил упрямо лупить по злосчастному клину, пока глаза не стал заливать жгучий пот. Лишь тогда остановился, тяжело опустил молот и вытер рукавом взмокший лоб.

— Ты злишься.

Сказала тихо, без злорадства. А он ощутил во рту привкус соли и горечи. Не хотел смотреть на нее — и в то же время не мог противостоять этому.

И здесь не сила заклятья была виною, нет. Что-то другое.

Он взглянул на нее исподлобья. Едкие слова, одно обиднее другого, немилосердно жгли губы, но так и не сорвались с языка.

Чего она вообще хочет от него?

— Прости. Это не твоя война, ты просто оказался между жерновами. Мне жаль, что так вышло.

«Так вышло». Не-е-ет, не просто «так вышло»! Это было сознательное предательство. В тот момент, когда он просил ее о помощи и радовался, что заручился ее согласием, она просто забавлялась с ним, в мыслях помирая со смеху. И ничуточки ей не жаль.

А он отдал ей все мамины драгоценности.

Взгляд снова сам собой упал на кольцо. Баронесса, ничуть не смутившись, грациозно сложила руки поверх юбки, и осколок лиандита засверкал в солнечных лучах.

— Я все прекрасно понимаю, Брант. У тебя есть причины злиться. Ты просил меня об услуге, а я не выполнила обещание. Тебе кажется, что я обманула тебя, но дело не в тебе, поверь. Я должна была это сделать — это моя месть Амису. Но ты кажешься мне хорошим человеком, а потому я считаю, что в долгу перед тобой. Поэтому я готова выполнить любое другое твое желание, если оно будет мне по силам.

Такого поворота Брант точно не ожидал. В полнейшей растерянности он поднял голову и посмотрел лгунье прямо в глаза.

Лучше бы не смотрел.

«Верни все как было». Вот первое, что пришло ему в голову.

Пусть Холдор убирается в молотильню к Ваалу, вместе со своим войском. Пусть ни в чем не повинные люди освободятся от заклятия, пусть его светлость Амис вернет себе власть, а леди Амелия, леди Мирта и все женщины Малленора вновь окажутся в безопасности.

Он уже раскрыл было рот, чтобы озвучить желание, которое она, разумеется, никогда не исполнит, и вдруг мысленно осекся.

Леди Мирта. Что, если попросить хотя бы за нее? Пусть ведьма избавит ее от проклятия, которое сама же и наложила на еще не рожденное дитя.

И снова заколебался. Леди Мирта одна, но в замке и в его окрестностях есть много других женщин, которые теперь окажутся в неволе и под угрозой насилия. Они уж точно не имеют отношения к давней мести этой ведьмы, так может, потребовать, чтобы она отпустила их всех?

Но куда им деваться? Где и на что они будут жить вместе с детьми, изгнанные из своих домов, оторванные от своих мужчин?

— Не торопись с желанием, — словно угадав его сомнения, мягко сказала леди Орфа. — Обдумай его как следует. И мой тебе совет: не изобретай, как похитрее подловить меня на слове, не выйдет. Лучше пожелай что-нибудь для самого себя. Как придумаешь — найди меня в замке.

Брант недоуменно вскинул брови — она что, издевается? Да он с места сойти не может благодаря ее же заклятию. И кто бы ему вообще позволил бродить по захваченному замку?

Но баронесса уже повернулась к нему спиной и ушла, грациозно лавируя между наваленными на горном уступе кусками мрамора.

Некоторое время Брант стоял столбом, обуреваемый противоречивыми чувствами. Нет, верить он ей не собирался, никогда больше. И никаких желаний ей озвучивать не будет. Да, так будет правильно. И почему эта мысль сразу не пришла ему в голову? Пусть он теперь раб, скованный заклятьем, но человеческую гордость у него никто не способен отнять.

— Лакнир! Поди-ка сюда.

Он гадливо скривился: мерзкий голос новоиспеченного надсмотрщика, выбравшего его мишенью для издевательств, не сулил ничего хорошего. Эх, будь только его воля…

Брант сцепил зубы и, сделав вид, что оглох, размахнулся молотом. Ударил по клину, на сей раз аккуратно, чтобы не повредить породу. В конце концов мрамор не виноват в том, что одного глупца сейчас разрывает от злости.

На всех.

— Лакнир! Я кому сказал. Давай-ка, дуй ко мне по-хорошему. Или на коленях ползти желаешь?

Брант остановился. Глубоко вдохнул. Медленно выдохнул. Повернулся.

— Я занят.

Надсмотрщик вытаращил глаза.

— Ты будешь занят тогда, когда я тебе велю!

Брант молчал и угрюмо смотрел, сжимая в руке молот. Вся злость, клокотавшая в нем — на себя, на коварную баронессу, на весь несправедливый мир, повернувшийся к нему задом — сосредоточилась теперь на этом ничтожном человеке, опьяненном безнаказанностью и властью.

Надсмотрщик, изумляясь все больше, медленно подошел сам. Достал из-за пояса плеть — Брант уже успел сегодня испытать на себе ее жесткость. Просто так, без особой причины.

— Подойди. И скажи, чего от тебя хотела эта потаскуха.

Потаскуха? Это он о леди Орфе? Да как смеет эта мразь…

Пальцы судорожно впились в рукоять. Рука с молотом стала подниматься помимо его воли.

— Эй-эй! Брось молот! Тебе что, гаденыш, котелок поплавило?!

Брант замер. И правда, что это он? Тому, кто говорит в таком тоне о леди, вполне можно подправить лицо и сократить количество зубов, но убивать? Это уж слишком.

Огромным усилием воли он заставил себя опустить молот. Животный страх на лице надсмотрщика мгновенно сменился самодовольством.

— Вот так-то лучше. А теперь — на колени. Моли о пощаде, падаль, ибо я без наказания тебя не оставлю.

Брант хмыкнул.

— Вначале ты извинишься за то, что злословил о высокородной леди.

— Что-о-о?!

Плеть со свистом рассекла воздух. Но Брант, не будь дурак, поймал ее за проклепанный железными бляшками конец и дернул на себя. Не ожидавший отпора надсмотрщик потерял равновесие и рухнул на колени сам. Открыл было рот, но сглотнул, в ужасе скосил глаза на молот, приподнявший ему подбородок, пока Брант затягивал на его шее ловко обернутую петлю.

— Проси. Прощения.

— Ладно, — просипел поверженный мужлан, — виноват. Не потаскуха она. Доволен?

Где уж тут быть довольным. Да только злость из Бранта уже выветрилась, уступая место раздумьям.

Выходит, он теперь свободен? Не подчиняется ничьим приказам?

Но как это вышло?

Ах да. Прикосновение… Лавандея Орфа сняла с него свое заклятье так, чтобы он ничего не заметил в момент. А он не понял, замороченный ее разговорами о желании. Но неужто она и впрямь рассчитывала на то, что он, обретя свободу, сразу побежит к ней за подачкой?

Брант опустил молот и освободил шею надсмотрщика от удушающей петли. Не раздумывая, свернул плеть и зашвырнул ее высоко наверх, где она зацепилась за мраморный уступ.

— Вот теперь доволен. А ты лучше ступай. И не отвлекай меня пустой болтовней. Я ведь сказал тебе, что занят.

И, перехватив поудобнее молот, с силой опустил его на клин.