ГЛАВА 9. Откровения

За закрытой дверью громыхали сапоги и раздавалась зычная мужская брань. Стражники метались по коридору туда-сюда в поисках беглеца, но Лавандея слышала только сбивчивое дыхание, обжигавшее ей ладонь, и бешеное биение мужского сердца у самого уха.

А он высокий, этот младший Лакнир. Ее макушка даже не доставала ему до подбородка. Или это потому, что Лавандея сейчас босиком, а он в сапогах?

Голоса зашумели прямо под дверью. Брант дернулся было под ее руками, но Лавандея лишь крепче навалилась на него телом, прижимая к стене.

— Тихо, — прошипела чуть слышно. — Замри. Что натворил?

— Пока ничего, — глухо промычал он ей в ладонь.

Она, запоздало смутившись, отняла руку. А он горько усмехнулся и добавил:

— Если не считать того, что разочаровал дочь его светлости Холдора.

Это странное признание отчего-то больно кольнуло Лавандею под сердцем.

— Так ты был у Ифи?

— Случайно. Я искал не ее.

— А кого?

От него пахло потом и мраморной пылью, но запах этот, мужской, терпкий, настоящий, опасно вскружил ей голову. Иначе как объяснить то, что она задает такие странные вопросы?

И, как юная девчонка, втайне надеется услышать лестный ответ.

— Леди Мирту. И леди Амелию.

Ну да. Разумеется. С чего бы ему искать Лавандею? В ее бывших покоях, после того, как она сама же и пригласила его, поманив исполнением любого желания.

— Зачем?

В дверь наконец постучали, и Брант вновь трепыхнулся. Лавандея с силой вжала ладонь в его грудь и выразительно поднесла палец к губам. А затем, отпрянув, запахнула халат, взбила и без того растрепанные волосы и попыталась придать себе как можно более сонный вид.

Приоткрыла дверь — так, чтобы та загораживала Бранта.

— Что стряслось? Что за шум вы тут устроили? — капризно протянула она.

— Простите, госпожа. Ищем злодея.

— Злодея? — удивленно переспросила Лавандея, растерянно приподняв брови. — В моих покоях? Уверяю вас: никакой злодей не прошел бы сквозь магическую защиту. Но если хотите устроить обыск…

Молодой стражник, взглянув на нее, смутился и отвел глаза.

— Простите, госпожа. Нам следовало убедиться, что вы в безопасности. Рад, что это так. Но у леди Мирты заперто, и мы думаем…

— Ломать дверь? — насмешливо перебила его Лавандея. — Не стоит. На покоях леди Мирты такое же защитное заклятие, а сама она наверняка сейчас крепко спит.

— Но служанки…

— Не могут открыть. — И Лавандея достала из кармана увесистый ключ, помахала перед лицом парня. — Никаких соблазнов для юных девиц ночью. Но чтобы ты не волновался, доблестный воин, я прямо сейчас схожу и проверю.

Дверь за собой она аккуратно закрыла, искренне надеясь, что Брант Лакнир не учудит еще большей глупости и сам не выскочит в коридор. Демонстративно прошлась босиком по холодному полу анфилады, отперла ключом соседние покои и, обворожительно улыбнувшись, скрылась внутри.

Три испуганные няньки, сбившиеся в приемной комнате перед лампой, разом охнули. Одна из них очертила над собой защитный знак.

— Не бойтесь, — закатив глаза, велела Лавандея. Что-то слишком многих сегодня ей приходится успокаивать. — Они там какого-то злодея ловят. Тут не пробегал?

— Нет, госпожа.

— Ну и ладно. Возвращайтесь в свои постели. И не вздумайте высовываться! — предупредила еще раз.

Девушки энергично закивали головами, а Лавандея, выполнив долг хранительницы порядка, вернулась в коридор и заперла дверь на ключ.

— Леди Мирта спит в своей постели. Няньки при ней. Злодеев внутри нет. Так что продолжайте искать, ребята. Как найдете — приведите хоть посмотреть, что за фрукт.

Внутренне позлорадствовав над унылым видом «ребят», Лавандея скользнула в свою комнату.

Брант Лакнир, хвала всем богам, стоял на том же месте, прижавшись спиной к стене. Какое-то время они буравили друг друга взглядами, но Лавандея сдалась первой и отвернулась, чтобы зажечь стоявшую на камине масляную лампу.

— Я все слышал. И знаю, что ты солгала, госпожа. Леди Мирты нет в ее покоях.

Лавандея хмыкнула и вновь повернулась к нему лицом.

— Любопытно, откуда ты это знаешь?

— Я был в ее спальне.

Вот так-так. А злодей-то у нас шустрый.

— Ты что же, во всех женских покоях сегодня за ночь успел побывать?

Она могла бы поклясться, что щеки Бранта Лакнира прямо сейчас наливаются краской. Жаль, полумрак и желтые блики от лампы не дают как следует насладиться этим зрелищем.

— Я искал леди Мирту. Но ее там нет.

— Разумеется, нет. Потому что она у меня.

— Что?

Удивление на его лице — ну просто загляденье. Несколько мгновений Лавандея любовалась живым, искренним выражением его лица, а затем позволила себе подойти чуточку ближе, чтобы еще разок вдохнуть запах Бранта Лакнира.

Искушающий.

— Она здесь. В этих покоях, в спальне для прислуги. Я забрала ее к себе.

Он взволнованно подался вперед — так близко, что Лавандея ощутила себя тающей свечой.

Со сладким туманом в голове вместо разума.

— Почему?

— Что почему? — не поняла она, потеряв цепочку его мыслей.

— Почему ты это сделала?

— Чтобы защитить ее от дури Ингита. А теперь мой черед задавать вопросы. Зачем ты искал Мирту?

— Чтобы защитить ее от… дури графа Холдора.

Она невольно улыбнулась — и его ответу, и этой легкой заминке в его словах. Его лицо — такое близкое, такое открытое — на миг озарила ответная улыбка. Но всего лишь на миг.

— Я не позволю ему надругаться над дочерью его светлости Амиса, — твердо сказал он. — Этой богопротивной свадьбы не будет.

— Не будет, — согласно кивнула Лавандея. — Потому что этого не позволю я.

Брант Лакнир открыл рот — и тут же закрыл его. А его густые брови с крутым изломом сомкнулись на переносице.

— Я больше не куплюсь на твою красивую ложь, госпожа. Прости, но я забираю леди Мирту. Прямо сейчас.

И этот дурень просто взял и отодвинул ее, так небрежно, словно смахнул объедки со стола.

Лавандея вздохнула и придержала его за рукав.

— Постой. Куда ты собрался ее тащить?

Он послушно остановился, но голову в ее сторону так и не повернул.

— Подальше отсюда.

— И этим навредишь ей. Самое безопасное место для Мирты — здесь, в замке, под моей защитой.

Она впервые увидела на обычно открытом и бесхитростном лице Бранта Лакнира ехидное выражение.

— Да неужели?

— Это правда. У Ингита нет превосходства надо мной. Только я могу помочь Мирте.

Подушечки ее пальцев коснулись его предплечья сквозь ткань рубашки, и Лавандея ощутила, как напряглись от прикосновения его мышцы.

От отвращения? Или…

Он тряхнул непослушными кудрями.

— Тогда помоги. Отвлеки графа Холдора, задержи, чтобы дать нам фору.

Брант Лакнир нес полную ерунду, но Лавандея невольно поймала себя на том, что восхищается его решимостью. Он и правда во многом похож на отца.

— Куда же ты собрался податься?

Брант Лакнир заколебался.

— Пока не знаю. Для начала — на восток, подальше от Малленора. Быть может, попрошу пристанища у ландграфа.

Невольная улыбка тронула ее губы. Надо же, какие похожие мысли рождаются в их головах.

— Прямо так? Без одежды, еды, без лошади в конце концов? Далеко ли успеешь сбежать, пока всадники Холдора вас догонят?

— Я знаю замковые конюшни лучше, чем родительский дом. Раздобыть жеребца для меня не составит труда.

— Не сомневаюсь. А Мирта?

— И для нее лошадь найдется.

— Ты ведь знаешь, что девочка не ездит верхом.

— Поедет со мной.

— А если она не захочет? Если испугается? А если в дороге у нее начнется припадок? Представь, что именно в этот момент вас настигает погоня. Ты сумеешь отбить ее, в одиночку, с безумным ребенком на руках? Едва ли.

На этот раз он молчал гораздо дольше, раздумывая над ее словами. Но все же упрямо тряхнул головой.

— Разберусь. Просто не мешай мне, госпожа.

— А если помешаю?

Он медленно обернулся.

— Ты обещала выполнить любую мою просьбу. Так вот же она: не стой у меня на пути, госпожа баронесса. И дай нам уйти.

— А теперь послушай меня, Брант. Похвально, что ты хочешь защитить Мирту, но знай: увезешь ее из замка — погубишь девчонку своими же руками. Поверь мне, проклятье не даст ей и Амелии долго прожить вдали от Амиса.

Он недоверчиво вскинул бровь.

А брови у него выразительные. И вот этот их крутой излом — до чего же хорош! хоть картину пиши! — как нельзя лучше отражает его баранье упрямство.

Словно подтверждая ее мысли, он покачал головой.

— Не могу. И больше никогда не смогу поверить. Прости, госпожа.

С места, однако, не сдвинулся. И ее ладонь со своего предплечья не сбросил.

Все-таки у парня есть характер. Его влечение, его внутреннюю борьбу с самим собой — между мужской тягой к понравившейся женщине и доводами разума — она считывала безошибочно: в ясных светло-серых глазах, на дне которых таилась безнадежная тоска, в глубокой складке у переносицы, добавлявшей ему возраста, в плотно сжатых губах, во всей его воинственной позе.

Лавандея, бесспорно, заслуживала этой беспощадной правды. Но сейчас, в момент невольной близости, прикасаясь к напряженной руке Бранта, она ощутила жгучую потребность вернуть его доверие.

И, возможно, она будет жалеть о своем поступке, но…

— Только один раз, — вздохнула она, решившись. — Один раз, прямо сейчас, я позволю тебе заглянуть в мою душу. Ты увидишь мои воспоминания, прочтешь мои мысли, погрузишься в мои чувства, как если бы сам проживал их вместо меня. Смотри всё, что захочешь, и убедись сам, что я не лгу. Готов?

Мышцы предплечья напряглись и расслабились.

— Как?

— А вот так.

Она перехватила его кисть, прижала ладонь к ладони, переплела его пальцы со своими.

— Закрой глаза и задай вопрос.

— Любой?

— Любой. Тот, на который хочешь узнать ответ.

— Почему ты так ненавидишь Амиса Налля?

Лавандея усмехнулась.

— Мысленно, Брант. Задавай его мысленно.

А потом закрыла глаза и впустила его в свою душу.

***

Он видел ее глазами. Юная девушка, тонкая, на вид ненамного старше леди Мирты — вертится перед зеркалом, прихорашиваясь. Невыносимо прекрасная в своем простом, но милом лазоревом платье, с голубыми колокольчиками, вплетенными в темные волосы. Она улыбается своему отражению, а сердце радостно колотится в предвкушении скорой встречи.

Его сердце? Или ее?

Брант потрясенно зажмурился. Ощущения так непривычно реальны. Он стал… ею?

Он открыл глаза.

Лавандея тянется навстречу красивому парню.

Будущий граф Амис Налль. Они так близко, что он видит отражение ее лица в его зрачках. Их губы сливаются в поцелуе, а сердце… ох. Оно готово выпрыгнуть из груди.

Брант смущенно тряхнул головой в попытке отогнать такие странные, такие непривычные чужие чувства.

Но они стали частью его.

Плеск воды в тихой заводи под покровом ночи. Луна освещает мокрое лицо юного Амиса; в груди — острое счастье: нарушены запреты, теплая вода ласкает обнаженную кожу, и хочется смеяться, целоваться, любить.

Объятия Амиса так нежны.

«Я люблю тебя, Лави. Только тебя одну».

«Правда любишь? — кокетливо смеется она. — И насколько же сильно?»

Он убирает прядку волос с ее обнаженного плеча — и целует так, что по коже расползаются мурашки.

«Сильнее, чем звезды на небе. Сильнее, чем воду, дающую жизнь. Сильнее, чем воздух, которым дышу. Ты станешь моей женой?»

Ложе из мягкой травы. Вместо постели — подбитый шелком плащ. Вместо покровов — звездное небо. Разгоряченная ласками кожа пылает, от поцелуев жарко губам…

Брант задохнулся, мгновенно воспламеняясь.

«Эй, — осадил в голове ее голос. — Это можно пропустить. Дальше смотри».

А дальше — замковая площадь. И он… то есть, нет, не он, а Лавандея верхом на лошади, украшенной гирляндами из цветов, судорожно поправляет складки роскошного наряда. Вот только отнюдь не радостью и предвкушением наполнено сердце, по щекам струятся горячие слезы. Вокруг беснуется толпа: одних разрывает от хохота, другие тычут в нее пальцами, кто-то посмел запустить в нее тухлым куриным яйцом, испортив прекрасное свадебное платье. Неприличные жесты, грязные оскорбления, бесстыдные глаза, жадные до зрелищ — мужчины, женщины, дети, все против нее. Но взор Лавандеи обращен поверх голов — к сторожевой башне, где стоит понурый Амис Налль и стыдливо прячет глаза. Рядом с ним — старый граф, сурово вцепился пятерней в плечо сына. Склоняется к его уху, протягивает указующий перст к Лавандее.

«Смотри».

Внутри — обида, злость, боль обманутых ожиданий. Публичное унижение. Нет, она не простила. А он, Брант… сумел бы простить?

Больнее всего — предательство Амиса. Тот, кто клялся в вечной любви, кто обещал взять ее в жены, тот, к кому она ехала невестой на свадьбу в назначенный день.

Гнев взметнулся внутри удушающей волной, уродливой черной тучей пронесся над головами.

«Будь ты проклят, Амис. Раз ты предал любовь, не познаешь ее больше ни с кем».

И снова толпа. Лавандея переводит взгляд от одного лица к другому, навсегда оставляя в памяти. Женщин-насмешниц кара настигла быстро: кто окосел, у кого вырос горб на спине, у кого-то иссохло плодородное чрево. Месть для мужчин она приберегла на потом. О, Брант видел эти же лица — там, в мраморной каменоломне, угрюмые и злые. Вспоминали ли пленники тот день, за который расплачивались?

Брант моргнул и… стал моросящим дождем, пролившимся над алтарем в центре храмового капища.

Возле него — Амис Налль и юная леди Амелия. Он подавлен, она смотрит с испугом то на своего жениха, то на небо.

А дождь над их головами плачет солеными слезами.

«Будь ты проклят, предатель».

Слишком глубокая обида. Слишком… черная.

Брант тряхнул головой, пытаясь избавиться от неприятного чувства.

«Покажи сговор с Холдором».

Где-то поблизости — обреченный вздох. А Брант теперь в чужом замке. То есть, она… Спокойная, как вода в лесном озере. Смотрит в хитрые, цепкие глаза Ингита Холдора.

Ему не сравниться с Амисом Наллем в благородности черт, но в его первобытной грубости есть что-то такое, что интригует, манит. И тянет попробовать. Что ж, она слишком долго не получала знаков внимания от мужчины.

Что за?.. Щеки горят от смущения, и Брант едва слышит голос, слетающий как будто с его собственных губ.

«Это будет легкая победа, — говорит Лавандея. — Никакой кровавой резни».

Холдор, посмеиваясь, кивает.

«Помоги — и я положу весь Малленор к твоим ногам, прекрасная Лавандея. А хочешь — женюсь. А что? Будет забавно. Тебя с позором изгнали из этого замка. А ты войдешь в него госпожой и моей женой».

От этих заманчивых слов в животе делается сладко.

Быть законной женой…

«По рукам. Только запомни: Амис нужен мне живым».

Холдор смеется.

«Ладно, бери, но лишь когда сам я вдоволь с ним натешусь».

Теперь — балдахин над кроватью. И хищный взгляд графа, его мясистые губы.

«Ты правда хочешь это видеть?»

Брант невольно тряхнул головой.

«Не хочу».

Он собирался увидеть что-то другое… Ах да, леди Мирту.

Но перед взором снова возникает граф Холдор. Они с Лавандеей оживленно спорят. Он собирается жениться — на Мирте. Внутри Бранта — нет, внутри Лавандеи! — недоумение, гадливость, презрение, гнев.

«Мерзкий ублюдок. Дерьма тебе в глотку, а не это дитя. Водные духи, где были мои глаза?»

Картинка сместилась. Затуманенный взгляд леди Мирты вызывает жалость. Лавандея опускается перед ней на колени.

«Это совсем ненадолго. А потом мы найдем твою маму. Ты согласна?»

Ласка. Сочувствие. Горечь. Гнетущее чувство вины.

Вины? За что?

Ах да. Проклятье отца, перекинувшееся на его единственное дитя. Вот сейчас Брант видит это проклятье: плотная сеть паутины вросла прямо в кожу худенькой девочки. Лавандея пробует потянуть ее — и девочка вскрикивает от боли, защищается, падает.

«Мне очень жаль, милая. Не бойся, я больше не сделаю больно. Я… обязательно придумаю, как тебя исцелить».

Но дитя не слушает — девочка мгновенно забыла, где она и с кем. Прижимает к груди игрушку — лошадку с гривой, переплетенной лентами. Баронесса ведет девочку в бывшую спальню ее матери, укладывает в постель. Брант слышит красивый голос Лавандеи — песня из детства, материнская колыбельная.

Нежность, печаль, умиление.

«Шип тебе в пятку, Амис. Это дитя могло быть нашим».

И снова — воинственный гнев. Решимость.

«Только попробуй тронуть девочку, Холдор, бессовестная ты скотина».

Бранта вынырнул из чувств Лавандеи, словно из бочки с водой. Сделал глубокий, судорожный вздох. С недоумением посмотрел на руку — Лавандея разорвала прикосновение.

— Увидел все, что хотел?

— Прости. Прости… — хрипло пробормотал он. — Прости, госпожа.

— За что?

— За то, что не верил тебе.

— А теперь? Веришь?

— Верю, — выдохнул он — и в необъяснимом порыве обхватил ее за талию, притянул к себе. Нагло коснулся ладонью прохладной щеки. — Покажи нашу первую встречу.

Легкий вздох — и густое, тягучее, словно сироп, воспоминание.

Вот и сам он, смотрит на себя ее глазами. Неуклюжий, краснеющий, чужеродный среди великолепия приемной залы, как плесень на спелом фрукте. Она насмехается над ним, да и кто бы не насмехался?

Брант невольно сжался, ожидая распознать в ее чувствах презрение.

Но нет. Не презрение. Непонятное что-то. Удивление. Любопытство. И… интерес? Симпатия? Тень уважения?

Он смутился.

И, не спрашивая позволения, сам нашел нужное воспоминание. Следующая встреча, у реки.

Обескураженно выдохнул. Выходит, не одного его тогда посетили греховные мысли.

Ее тоже.

Их короткая беседа. Ее лживое согласие, его мальчишеская радость.

Она поможет.

Прости, мальчик, я рада бы, но не могу.

Он нахмурился. Мальчик? Он уже лет десять назад перестал быть мальчиком.

Стоп. Не о том он думает. Не о том.

Она уже тогда знала, что предаст. Это больно. Ему. Ей. Обоим.

Он запутался.

День обмана. Тогда, на холме. Он стремился ее защитить, а она…

Он уловил в себе ее жгучую жажду — склониться к его плечу, бросить все, просто исчезнуть.

Вдвоем.

Но — нельзя. Отодвигается, сердится. На него, на себя.

Что за глупость. Не могу, нельзя. Не мой, не для меня.

Возненавидит.

Брант судорожно глотнул воздуха.

Мраморный карьер. Видит себя обиженным, с разбитыми чувствами, с раной, которая никогда не затянется. Но и ей, как ни странно, не слаще. Сожаление, грусть, глухая тоска, затаенный стыд. И — влечение. Тяга, с которой трудно бороться. Чувство, в котором сложно признаться.

Брант, снедаемый тем же чувством, узнал его безошибочно.

Она влюблена.

«Я хотела бы все исправить, но не могу. Ты пострадал незаслуженно. Уходи — и будь счастлив. Возвращайся домой».

Слезы душат горло. Ее или его?

Взгляд через неплотно задвинутые шторы. Лавандея прекрасна, как звездная ночь, что-то пишет у стола…

— Эй! Что это было?

Его снова вытолкнуло из сладкого мира грез и желаний. Чужих, своих, все так сплелось, что и не распутать.

— Это не мои воспоминания! А твои! Ты подсматривал за мной!

Она, оттолкнув, смотрела на него снизу вверх так возмущенно, что он улыбнулся.

Это все, что сейчас ее волнует?

Боги. Да он узнал столько всего, что голову напрочь сносит!

Она влюблена.

В него.

В груди пушистым клубком подпрыгнуло счастье. И лопнуло изнутри, защекотало под ребрами, в животе, в пояснице. Баронесса продолжала шипеть, но у Бранта в жилах уже закипала кровь, пульсируя в ушах и мешая расслышать хоть слово. Перед глазами маячили сердитый изгиб соблазнительного рта, кончик языка, узкая кромка жемчужных зубов.

Он облизнулся.

Ее губы на вкус, как молодое вино. Пьянящие, сладкие — не оторваться. А как оторваться? Чем дольше целуешь, тем больше хочется. И мурашки бегут по спине: ее пальцы касаются шеи, ласкают затылок. А его разрывает от жадности, он больше не человек, а хищник, сцапавший жертву: пятерня с силой вжимается в узкую спину, не позволяя отпрянуть, губы терзают податливый рот, дышать все трудней, а дикая жажда внутри невыносима: еще, еще, не уйдешь, не отдам!

Тихий стон Лавандеи ударил по нервам, скрутил внутренности узлом, налил тяжестью пах. Еще немного — и лопнут штаны…

Она покачнулась. А он неловко шагнул вперед, стремясь удержать ее ослабевшее тело.

Их губы разомкнулись. Брант сделал судорожный вздох; в разгоряченное лицо плеснуло прохладой из открытого окна. Сознание возвращалось медленно, но неумолимо: не веря в содеянное и ужасаясь самого себя, он смотрел на раскрасневшуюся, встрепанную Лавандею, что хватала ртом воздух, будто пойманная в сети рыба. Ее глаза в темноте казались черными — огромными и глубокими, словно лесные озера. Она удержала равновесие, цепляясь за рукава его потрепанной рубашки.

— Ты… ты…

Брант потрясенно тряхнул волосами. Медленно опустился на колено, но убрать ладони с талии Лавандеи так и не смог. Вскинул голову — и смотрел, смотрел, не решаясь даже моргнуть. Вдруг возьмет и исчезнет, как сладкий сон?

— Ну… что? — просипела она, восстановив дыхание.

— Что? — глупо переспросил он, не сводя с нее глаз.

— Ну, давай. Начинай раскаиваться. Ты же это так любишь. Прости, госпожа, извини, госпожа, Геер попутал, больше так не буду.

Раскаиваться? Она бы удивилась, узнав, что в Бранте сейчас бурлят чувства, бесконечно далекие от раскаяния.

— Не буду.

Она нахмурилась.

— Что — не буду? В окна подглядывать? Или набрасываться с поцелуями, как дикарь?

— Извиняться не буду. За поцелуи. — Добавил он с вызовом. — И за окна тоже.

— Что ж тогда на колено упал?

Он усмехнулся, продолжая нагло таращиться ей в глаза.

— Так-то тебе будет удобнее расцарапать мне лицо.

Лавандея не удержалась и прыснула. Брант смотрел на нее с обожанием и широко улыбался в ответ. Она грациозно выкрутилась в его ладонях и, удивив еще больше, уселась ему на колено. До невозможности нежным жестом откинула непослушные волосы с его лба. Вгляделась в глаза.

— Лицо у тебя симпатичное. Жаль было бы портить.

Брант млел от счастья и распадался на тысячи легкомысленных пузырьков.

— Для тебя мне ничего не жаль, госпожа.

— Да неужели? — пробормотала она и сама склонилась к его губам.

Видят сплоченные боги: стоять, уперевшись коленом в пол, когда на другом колене сидит женщина, пусть и стройная, довольно-таки неудобно. Но Бранту было плевать, пусть хоть всю жизнь просидит верхом на нем, лишь бы только не оказалось, что это всего-навсего мимолетное наваждение.

Как-то само собой получилось, что одних губ оказалось недостаточно. Брант, раз уж позволили, пустился во все тяжкие: осыпал поцелуями нежные щеки, высокие скулы, закрытые веки с трепещущими, словно крылья бабочки, ресницами, шелковистые брови, нос, подбородок…

Лавандея издала слабый стон, когда он добрался до шеи.

Ее кожа одуряюще пахла свежестью. Озерной водой с тонкой примесью цветочного аромата, зеленью леса, и чем-то неуловимым, манящим, запретным, как сладкий грех.

Чем благоухает сейчас он сам, не хотелось даже и думать.

В своей дерзости он зашел так далеко, что сдвинул край распахнутого халата, спустил ворот ночной рубашки с белого, словно лепесток водной лилии, плеча. Прикоснулся губами к ключице — и нестерпимый жар вновь разлился ниже пояса.

Лавандея жалобно выдохнула и потянула вверх его рубашку.

Голову Бранта словно макнули в ведро с холодной водой.

Он бережно перехватил ее руки и, тяжело дыша, уткнулся лбом в ее грудь.

— Госпожа моя… Пощади. Мне и так нелегко бороться с искушениями.

Она застыла в его объятиях.

— Бороться? Зачем бороться?

Брант с усилием оторвался от ее груди и поднял умоляющие глаза.

— Я не простил бы себя, обесчестив женщину, которую люблю больше жизни.

Она удивленно вскинула брови.

— О чем ты? Ты же сам признался, что любишь. Где здесь бесчестье?

Брант мысленно призвал в помощь всех сплоченных богов. Говорить о таком вслух — да он предпочел бы терпеть вечные муки в молотильне Ваала.

— Мы не обменивались брачными клятвами в храме. И я не смею без благословения богов брать то, что может принадлежать только мужу.

Красивые брови Лавандеи поменяли излом.

— Ты что же, хочешь на мне жениться, Брант Лакнир?

Он сглотнул, не сводя с нее глаз. Вот сейчас он не отказался бы от настоящего ведра, полного холодной воды — чтобы утопиться там и прекратить свои мучения раз и навсегда.

— Хочу. Больше всего на свете. Ведь это высшее счастье, о котором только может мечтать мужчина: быть свободным и жить в браке с любимой женщиной.

Она откровенно хмурилась, не понимая.

— Ты говоришь так, будто это невозможно.

Брант виновато опустил взгляд. Словно в насмешку, в мамином колечке, надетом на палец Лавандеи, тускло блеснул лиандит.

— Для меня — невозможно. Я связан кровной клятвой и не могу создать семью. И даже потом… что я смогу дать тебе, госпожа? Ты баронесса. А у моего отца отобрали титул и право владеть землей. Мы с братом ничего не наследуем. Я не ровня тебе, госпожа.

— Понятно, — сухо ответила Лавандея. — У тебя нет земли, ты несвободен и не можешь жениться. Но и просто любить меня, не заглянув по пути в храм, себе не позволишь. Любопытно, а с другими женщинами тебе это тоже мешало?

Он так удивился, что даже на миг позабыл о своем позоре.

— С какими — другими?

У Лавандеи медленно вытянулось лицо.

— Постой, постой. Да ты, милый мой, выходит, и правда все это время хранил целомудрие?

Брант вспыхнул. Из уст прекраснейшей женщины на свете эти слова отчего-то звучали издевкой.

Леди Орфа, предмет его душевных страданий, воздела глаза к потолку.

— О боги. Я, верно, проклята вами. Иначе почему мне так не везет с мужчинами?

Ее горечь ударила наотмашь. Сгорая от стыда, он мог лишь беспомощно наблюдать за тем, как она поднимается с его колена, поправляет на плече рубашку и запахивает полы халата.

— Что ж, будь по-твоему. Любовь любовью, а дела сами себя не сделают. Ступай в купальню и приведи себя в порядок, Брант Лакнир. А после обдумаем, что нам делать дальше.