ГЛАВА 10. Кто кого перевоспитает

Если в тебе душа злодейки, то даже самому искреннему желанию встать на правильный путь будут мешать другие желания — темные, желчные и мелкопакостные. В отместку за постигшее ее разочарование от неутоленной потребности плоти Лавандее мучительно захотелось сделать воду в остывшей ванне ледяной, но в последний момент она одолела себя и подогрела ее до приятно-теплой.

Пусть невинный младенец испытает хоть какую-то радость после столь напряженного дня.

Ждать, пока он вымоется и приведет себя в порядок, пришлось долго. Лавандея успела съесть всю засахаренную клюкву и все медовые орешки, которые нашлись в вазочках приемного покоя, но разгулявшийся голод так и не утолила.

Зато удалось мало-мальски остыть и вернуть голове ясность. Правда, вместе с ясностью головы появилась сонливость, и Лавандея даже подумала, что не стоит и дальше себя мучить, ведь можно просто предоставить Лакнира самому себе и оправиться в спальню, пока не настало утро, но…

Пока она в который раз за вечер боролась с собой, он вышел из купальни. Тут уж Лавандея не знала, плакать ей или смеяться: он не только вымылся сам и причесал, как сумел, мокрые вьющиеся пряди, но и выстирал свою одежду, и теперь мешковатые штаны липли к ногам, а рубашка, ставшая полупрозрачной, выразительно обрисовала его мускулистое, но запретное, а оттого еще более желанное тело.

Тело взрослого мужчины, а помыслы — как у невинного мальчика. Любопытно даже, в каком святилище он рос, пока не угодил в лапы Амиса?

Лавандея, вздохнув, щелкнула пальцами — и влага из его одежды превратилась в облачко пара, которое, поколыхавшись недолго вокруг Бранта, отправилось обратно в ванну.

Тот изумленно оглядел свое высохшее за короткий миг облачение.

— Благодарю, госпожа.

— Не стоит. А теперь садись и поговорим, а то еще немного — и я усну прямо в кресле.

Она намеренно выбрала для себя кресло, чтобы не оставлять шансов соблазнам. Брант, потерянно оглядевшись, сел на кушетку.

— Так вот, относительно Мирты. Продержаться, я думаю, надо будет всего неделю. Может, чуть дольше.

Он непонимающе вскинул брови.

— Неделю? А что потом?

— А потом придет ответ на мое письмо от ландграфа, и Холдор получит запрет сюзерена на этот брак. По крайне мере, до того, пока Мирта не войдет в возраст невесты. Но вот что действительно надо сделать быстро — так это найти леди Амелию. Вдали от мужа ей грозит реальная опасность.

— Из-за проклятья?

— Увы.

Брант Лакнир помолчал, раздумывая.

— Но зачем ждать письма от ландграфа? Просто примени свое водное колдовство к Ингиту Холдору и вели ему отвязаться от леди Мирты.

Лавандея удрученно вздохнула.

— Не так уж и просто. Мы принесли друг другу взаимные клятвы. Я не могу применять никакие заговоры к нему или против него — без его добровольного согласия. А он дал мне безграничное право жить на его землях и поклялся сделать меня соправительницей Малленора. Если я нарушу свою клятву, его приглашение потеряет силу, и магия воды вновь привяжет меня к месту моего рода — Туманной заводи… я не смогу больше выйти из леса.

Брант нахмурился, и Лавандея немного помолчала, позволив ему осознать сказанное.

— А если применить заклятие к леди Мирте? К примеру, сделать ее невидимой. Или защитить как-то иначе?

— Такое заклятие защитит ее от кого угодно, но не от Холдора, — покачала головой Лавандея, и вдруг осеклась, озаренная новой мыслью. — Впрочем… ты прав, кое-что можно попробовать.

Брант заинтересованно вскинул бровь.

— Что именно?

— Сперва хочу как следует это обдумать. Так или иначе, это крайняя мера, если все же дело дойдет до свадьбы. Но лучше вообще ее не допустить. Кроме того… — она скользнула по нему задумчивым взглядом. — Кроме того, я не смогу одновременно защищать Мирту и искать ее мать. Поэтому ты мне поможешь.

Брант вскочил и выпрямился, кажется, намереваясь помогать прямо сейчас.

— Я готов. Только сперва раздобуду оружие.

Лавандея подавила невольную улыбку.

— Ты что же, собрался в одиночку перерезать всех солдат Холдора?

Он упрямо выдвинул челюсть.

— Я уверен в своих людях. Они верны его светлости Наллю.

— Но они тоже связаны заклятием, не забывай.

— Но ты можешь освободить их. Как сделала это со мной.

Его глаза лихорадочно блестели в поисках решения, сдаваться он не желал. Возможно, именно этим своим непрошибаемым упрямством, своей неспособностью отступать он и понравился ей.

И вообще…

Поразительно. Как так вышло, что этим утром она проснулась союзницей Холдора, а ночью уже ищет способы противостоять ему, да еще с помощью верного пса Амиса?

— Сядь и дослушай. Мне не нужна резня в замке. Ты никого не убьешь, но и тебя убить никто не посмеет. Его светлости Холдору ты будешь представлен как мой новый телохранитель. — Она улыбнулась, представив лицо Ингита в этот момент. О да, он должен по достоинству оценить ее иронию. — Просто делай вид, что ты под заклятием и выполняешь мой личный приказ.

Какое все-таки живое, говорящее у него лицо. Можно даже в мысли не заглядывать: видно и так, насколько он обескуражен.

— Телохранитель? Но что я буду делать? От кого тебя защищать?

Она поднялась и украдкой зевнула в кулак.

— Меня — ни от кого. С самого утра я займусь поисками Амелии, а ты останешься здесь и будешь стеречь Мирту так, чтобы муха к ней не пролетела.

Он поднялся тоже и сделал шаг к ней навстречу.

— Но я…

— …но ты сейчас идешь спать. Надеюсь, эта кушетка тебя устроит.

Брант перехватил ее за талию, не позволяя уйти. Лавандея помедлила, наслаждаясь этим внезапным коротким мгновением: как давно до сегодняшнего вечера ее не обнимали сильные мужские руки…

— Госпожа моя, — пробормотал он, затрагивая где-то в глубине ее души невыносимо чувствительные струны своим низким, обволакивающим голосом. — Прости, что обидел тебя недоверием. Отныне во мне не будет сомнений. Знай, что мои душа и сердце принадлежат только тебе.

Он приблизил голову к ее лицу, чтобы поцеловать, но Лавандея нашла в себе мужество уклониться — так, что его губы лишь невесомо скользнули по щеке.

— И что мне с этого? — с неожиданной для себя горечью спросила она, толкнувшись ладонями в его грудь. — Душа и сердце хороши в комплекте с телом, знаешь ли.

Она усилила нажим, отталкивая его, и он нехотя разомкнул руки.

Ну и зачем смотреть на нее вот этим взглядом побитого щенка?

Душа и сердце, надо же, щедрый какой.

Нет уж. Половинка мужчины ей не нужна. Либо все, либо ничего.

И спит пусть один.

Без подушки.

***

Брант явно совершил ошибку. Только никак не мог понять, какую.

Голова трещала и звенела, неспособная вместить и осознать весь шквал открывшихся ему тайн, а тело медленно поджаривалось на костре неутоленного желания.

Какой уж тут сон.

Лавандея Орфа влюблена в него!

Эта главная тайна — та, в которую невозможно было поверить — затмевала собой все остальные.

Даже то, что она предала его, теперь не казалось весомой причиной для того, чтобы отвергнуть ее, ведь он видел ее настоящие чувства.

Она сожалела.

И теперь, глубоко понимая причину, побудившую Лавандею мстить графу Амису, он не смог бы ее осудить. Амис Налль не просто подчинился отцу и отказался жениться — он растоптал все светлые девичьи чувства, предназначавшиеся только ему, и вместо того чтобы защитить возлюбленную, подверг ее унижениям, бросил на растерзание толпе.

Брант до сих пор ощущал отголоски той обиды, что черной волной выплеснулась из нее — будь ты проклят!

О да. Амис Налль, бесспорно, заслужил свое проклятье.

Вот только его дочь здесь совсем ни при чем.

И Лавандея знала это. Брант таял от нежности, вызывая в памяти чувства Лавандеи к леди Мирте. Она в самом деле желает помочь девочке, и — видят боги! — никто другой не способен на это.

Брант выхлебал полкувшина воды, чтобы хоть немного остудить жар, сжигающий его изнутри, но это не помогло, и он просто окунул голову в ванну с остывшей водой.

Вот только вода хранила запах цветочной отдушки — той самой, которой пахла кожа Лавандеи, и в голову сами собой полезли вспоминания о поцелуе.

Она целовала его!

Ну ладно, пусть даже первым с поцелуями набросился он, оглушенный ее открывшимися чувствами к нему, но Лавандея не только не расцарапала ему лицо, но и…

Вот на этом «и» у Бранта и выжигало разум, а мышцы сводило жаркими судорогами.

Она ведь не просто так собиралась снять с него рубашку. Она желала его. Любой честный мужчина на его месте немедленно встал бы на колено и с жаром просил руки возлюбленной.

Но как он мог?

Он сказал правду. Что он может ей дать, кроме своей безграничной любви? Ни кола, ни двора, ни титула, и он все еще связан клятвой верности Наллям.

И клятву эту следует исполнить.

А что, если Бранту удастся спасти графа и его семью? Сможет ли Брант тогда просить досрочного освобождения? А дальше — еще несколько лет наемником и, возможно, удастся сколотить какое-никакое состояние.

Но захочет ли Лавандея ждать столько времени?

И главное — согласится ли на подобный мезальянс?

Утро он встретил с больной головой и с воспаленными от недосыпа глазами, и скрип двери, внезапно прорезавший сонную тишину, проехался словно пилой по оголенным нервам. Брант вскочил с кушетки, готовый давать отпор, но так и застыл на месте: отпор давать было некому.

Из своей спальни вышла юная леди Мирта. Какое-то время она смотрела на него, морща синевато-бледный лоб. Проблеск узнавания мелькнул в ее голубых глазах, и девочка требовательно произнесла, обращаясь к Бранту:

— Гата.

Он беспомощно переступил с ноги на ногу. Агата — так звали няньку леди Мирты, заботившуюся о маленькой госпоже с рождения. Та наверняка ночевала в детских покоях, и воспитанница хочет ее видеть, но что сейчас следует делать Бранту? Идти за нянькой, рискуя наткнуться в коридорах на стражу, или лучше разбудить баронессу и спросить у нее позволения?

Как-никак, он теперь ее телохранитель и должен подчиняться ее приказам.

Леди Мирта начала раскачиваться на месте и мелко трястись, кривя тонкие губы — явный признак того, что девочка гневается, и вот-вот с ней может случиться припадок. Брант шагнул ближе, чтобы успокоить юную госпожу, но в этот момент скрипнула дверь второй спальни.

На пороге показалась встрепанная Лавандея — в распахнутом халате поверх ночной рубашки. Перевела сонный взгляд с босого Бранта на девочку, начавшую уже покрываться красными пятнами, и украдкой зевнула в кулак.

— Доброе утро, милая. Тебе не спится?

— Она хочет видеть свою няньку, — поспешил пояснить Брант, все еще опасаясь припадка.

Но девочка, заинтересовавшись Лавандеей, перестала трястись. Протянула к той руку и внятно провозгласила:

— Плохая.

— Это смотря с кем сравнивать, — не осталась в долгу обвиняемая и, запахнув на груди халат, еще раз зевнула. — А уж если сравнивать с твоим папенькой…

Взгляд ее упал на босые ступни Бранта, и он вновь переступил с ноги на ногу.

— Я схожу за Агатой?

— Стой и жди. О твоем назначении еще не объявлено. Ни шагу за порог, пока я не вернусь. Не хватало мне еще и твоими поисками заниматься.

Зевнув в третий раз, она прошествовала мимо, оставив в воздухе облако ванильно-цветочного аромата. Бран не стерпел: легонько перехватил ее за руку, придержал.

Наклонился, вдохнул запах распущенных темных волос.

— Госпожа моя…

Она задержалась. Лениво, как кошка, подалась к нему, запрокинула голову. Ее рот — чувственный, мягкий, расслабленный после сна — оказался прямо перед его лицом. Жар пробежал вдоль позвоночника в предвкушении запретного, сладкого…

— Запомни, милый, — проворковала она в его с готовностью разомкнувшиеся губы. — Если мне не позволено тебя трогать, то и ты не смей. Еще раз прикоснешься ко мне без позволения — подхватишь проклятье чесотки. Оно тебе надо?

Она вышла из покоев, лениво покачивая бедрами под свободно струящимся халатом. А Брант, озадаченный еще больше, перевел взор на притихшую леди Мирту.

— Плохая, — повторила она, внимательно глядя ему в лицо.

Тонкие губы ее расплылись в улыбке.

А уже через пару мгновений все завертелось. В покои поспешно вошла нянька Агата — немолодая женщина с печально обвисшими щеками. Она принесла с собой корзинку, накрытую чистым полотенцем, и, удостоив Бранта укоризненным взглядом, захлопотала вокруг воспитанницы.

— Пойдемте, юная госпожа, накормлю вас завтраком. А потом мы вас причешем, оденем, как подобает, и станем читать.

— Гулять, — капризно перебила ее девочка.

Впрочем, появление няньки явно ее успокоило.

— Нет, госпожа, гулять мы сегодня не будем. Вам ведь сегодня надо поберечь здоровье, неужто забыли? Но если желаете, распахнем пошире окна и будем дышать свежим воздухом у балкона.

Дверь в гостевую спальню за ними закрылись. Но Брант оставался в одиночестве совсем недолго: вскоре вошла еще одна служанка из свиты леди Амелии и принесла стопку форменной одежды в цветах Холдоров.

— Вот, господин Лакнир. Госпожа баронесса велела подобрать для вас подходящий размер, надеюсь, придется вам впору.

— Благодарю, Лилли. А сама она…

— Еще не вернулась от его светлости. Но вам велела дожидаться ее здесь и никуда не уходить.

И он дождался — уже умытый, кое-как причесанный, переодетый в непривычно пеструю форму нехирских солдат и голодный, как зверь.

— Вот и прекрасно, — бросила Лавандея, бегло оценив его облачение. – Граф Холдор официально утвердил тебя моим телохранителем. Я сказала Ингиту, что леди Мирте нездоровится, надеюсь, ему хватит благоразумия не тревожить ее. Но тебе придется стоять на страже у моих покоев. Входить позволено только нянькам Мирты. Все прочие, будь то хоть сам граф — только в моем присутствии. И — вот что, Лакнир: никаких драк, никакого разбоя. Оружием позволяю пользоваться только в случае острой нужды и угрозы для жизни леди Мирты.

Такой приказ, разумеется, Бранту не понравился. Но пока он размышлял, как бы помягче выразить несогласие, леди Лавандея прочитала все на его лице.

— Это и не понадобится. Никто не посмеет к тебе сунуться: побоятся защитного заклятия.

Брант вскинул бровь.

— А оно есть?

Лавандея насмешливо хмыкнула.

— Важно лишь, чтобы все думали, что оно есть. Еще вопросы?

— Леди Амелия. Если я буду целыми днями подпирать двери в коридоре, как я смогу ее найти? Мне нужна свобода. Хотя бы ночью.

Лавандея смерила его предостерегающим взглядом.

— Ты имеешь хоть какое-то представление, где ее искать?

Брант упрямо выдвинул челюсть.

— Нет. Но я знаю замок как свои пять пальцев. Я обойду каждую комнату, каждый угол в подземелье…

— И на это уйдут долгие дни, если не недели. Не вмешивайся в это, Лакнир. Я найду ее быстрее, чем ты думаешь. Твоя задача — уберечь леди Мирту. Смотри, не подведи.

С этими словами Лавандея вручила ему короткий нехирский клинок, выставила в коридор и ушла, не оглянувшись.

Брант тоскливо посмотрел ей вслед.

В животе заурчало.

Словно восприняв это как знак, наружная дверь распахнулась снова. Из покоев выглянула нянька Агата. На сгибе ее локтя висела все та же накрытая полотенцем плетеная корзинка, правда, изрядно опустевшая.

Брант мысленно прикинул, что там могло остаться. Наверняка леди Мирту кормили свежими булочками, распаренной кашей и молоком. А может, и сыру на завтрак не пожалели. Интересно, куда она понесет объедки? Жалко, если свиньям.

Нянька вскинула на него скорбные водянистые глаза.

— А ты, господин телохранитель, в самом деле остался верен его светлости Амису? Или так, для виду тут, лишь бы по ночам постель этой вертихвостке греть?

Брант обиженно сдвинул брови. Нянька и прежде позволяла себе фамильярность, обращаясь к нему как к низкорожденному. Но этот вопрос перешел все границы и был крайне оскорбительным, в особенности по отношению к леди Лавандее.

Однако няньку Агату он знал много лет, и верность ее леди Мирте не вызывала у него сомнений. А верными людьми, особенно когда вокруг враги, не разбрасываются.

— Я верен господину Амису и его семье и по-прежнему связан кровной клятвой, если тебе это о чем-то говорит, женщина. Греть чью-то постель не входит в мои обязанности, а леди Лавандея — не вертихвостка. Она на нашей стороне.

— Ну да, ну да, — пробормотала Агата и потрясла обвисшими щеками. — На-ка вот, подкрепись, горемыка. А то, видать, плохо грел, раз хозяйка даже кормить не стала.

Жгучий жар полыхнул на щеках — не то от стыда, не то от гнева. Но пока он искал подходящие слова для ответа, Агата сунула ему корзинку и скрылась за дверью.