Глава 10

Марселла

Проснувшись на следующее утро, я резко встала, оглядываясь по сторонам. Мэддокс сидел на подоконнике. Он встретился со мной взглядом, и на его щеке появилась ямочка.

– Вот видишь, ты все еще жива.

Я прочистила горло и пригладила волосы, чувствуя себя уязвимой, зная, что Мэддокс видел меня спящей. Это было что-то очень личное, и никто, кроме моей семьи, не видел меня такой. Солнце только что взошло, но Мэддокс выглядел так, словно уже давно проснулся.

– Почему ты не спишь?

Мэддокс пожал плечами.

– Ты заняла слишком много места.

Я склонила голову, задумавшись. Создалось впечатление, будто Мэддоксу было не по себе находиться со мной в одной постели. Во всяком случае, я не единственная, кто чувствовал себя не в своей тарелке. Я встала и потянулась. Мэддокс проследил за моим движением. Может, он боялся собственных желаний. Я должна была этим воспользоваться. Пока я направлялась к нему, все мое мужество улетучилось под его пристальным взглядом. Как он и сказал, они с Джованни совершенно не были похожи. Мэддокс не стал бы сдерживаться из-за страха перед моим отцом. Он, скорее всего, отправил бы ему подробный отчет, если бы мы когда-нибудь занялись сексом.

От этой мысли по моему телу прошла волна возбуждения.

Когда я остановилась рядом с окном, холодный утренний воздух врезался в меня, и я обхватила грудь руками. Мои соски затвердели, и я четко осознала, что Мэддокс мог увидеть их сквозь тонкую ткань футболки.

– Меня не будет большую часть дня, но я оставлю достаточно еды и воды и запру дверь.

Я кивнула, проследив за взглядом Мэддокса, уходящим за горизонт, и удивилась тому, насколько странной была ситуация. В мгновение ока моя жизнь перевернулась с ног на голову, и у меня возникло чувство, что это было только начало.

Я разглядывала профиль Мэддокса, его острые скулы, затем задержала взгляд на шраме, похожем на ямочку.

– Откуда у тебя этот шрам?

Мэддокс дотронулся до него и криво улыбнулся.

– Когда мне было девять, я пытался выпустить собак Эрла на свободу в ночь боя. Нескольким удалось сбежать. Дядя ударил меня ошейником с шипами, которые надевает на псов.

– Это просто ужасно. Но почему шрам так плохо зажил? Рана не могла быть настолько глубокой.

– Он сказал, что, если я выберу сторону собак, со мной будут обращаться так же, как с ними, а их раны всегда заживают без лечения. Он тоже запер меня в клетке на пару дней, так что я знаю, каково это.

У меня отвисла челюсть.

– Неудивительно, что ты так запутался.

Его тело сотряслось от глубокого, надрывистого смеха.

– Это одна из причин, верно, но твой старик все еще получает главный приз за то, что подпортил мне жизнь.

Я прислонилась к стене, нахмурившись.

– Но Эрл обязан был заботиться о тебе после смерти твоего отца, а не травмировать тебя физически и морально.

Мэддокс вздохнул и покачал головой.

– Я даже не знаю, зачем рассказал тебе это.

– Потому что ты больше никому не доверяешь настолько, чтобы поделиться этим.

Я весь день просидела на подоконнике. Сначала удивилась, что Мэддокс не запер окно, но вскоре поняла, почему побег через него, помимо опасности, связанной с прыжком со второго этажа, был не лучшим решением. Я заметила охранников, патрулирующих проволочное заграждение, и один из них держал ротвейлера на поводке. Вероятно, он бы спустил животное на меня, если бы я попыталась сбежать. Вспомнив острые клыки Сатаны, я ощутила дрожь при одной мысли о том, что ее зубы сделали бы с моим телом. Мы с ней заключили, по крайней мере, временный, мир, но я не была настолько слепа, чтобы не заметить опасность, которую представляли собаки.

В дали горизонта я искала признаки того, что папа уже близко. Я не была уверена, что именно искала. Конечно, отец старался бы держать свое нападение в тайне как можно дольше, чтобы застать байкеров врасплох. Я знала, что он меня ищет, но, не имея возможности связаться с ним или кем-то еще из моей семьи, чувствовала себя оторванной от них. Даже когда я находилась вдали от дома, то всегда брала телефон с собой, чтобы связаться с родными, когда пожелаю. Теперь я была ужасно одинокой, как никогда в жизни.

Мэддокс вернулся домой после наступления темноты, растрепанный и злой.

– Что случилось? – спросила я, присаживаясь на кровать.

– Твой отец.

Он не вдавался в подробности и просто исчез в ванной комнате. Я не смогла сдержать улыбку.

Спустя десять минут Мэддокс вышел и, не сказав ни слова, забрался в постель, но свет не выключил.

– Я говорила тебе, что мой отец ни перед чем не остановится, чтобы спасти меня, – сказала я, не в состоянии держать это все в себе.

Мэддокс усмехнулся.

– Это же насколько он промыл тебе мозги, что ты стала его самой большой поклонницей, несмотря на все его грехи? Какими бы наркотиками он тебя ни пичкал, они, должно быть, стоят миллионы.

– Он мой отец, конечно, я в него верю. И наркотик, который ты ищешь, – это любовь. – Я съежилась от того, как сопливо это прозвучало, но это была правда. Отец разбаловал меня не только подарками и деньгами, но еще любовью и заботой.

– Меня сейчас стошнит. – Мэддокс развернулся ко мне лицом. – Ну же, будь честна хоть на минуту. Ты должна понимать, что за человек твой отец. Не говори мне, что тебе все равно.

– Я знаю, что он за человек. Все в моей семье связаны с мафией. И члены твоей семьи преступники вне закона, поэтому не говори мне, что между нами есть большая разница. Ты оправдываешь свои поступки преданностью клубу и байкерской жилеткой, а члены моей семьи оправдывают свои поступки клятвой и верностью, татуировкой на груди.

Мэддокс покачал головой.

– Ты защищаешь Семью, даже несмотря на то, что они смотрят на тебя свысока. Однажды я стану президентом своего клуба, а ты всегда будешь просто женой мафиози. Твое слово ничего не значит среди мафии. А ты не похожа на девушку, которой нравится сидеть сложа руки и ничего не делать.

– Кто сказал, что я не собираюсь ничем заниматься?

– Ты не сможешь стать главой нью-йоркской Семьи, как твой отец.

– Мой брат станет доном.

– И тебя не злит то, что твой брат станет доном, хотя старшая ты?

Иногда я размышляла о том, что бы сделала, став доном, но на самом деле я никогда не считала это возможным.

– А у вас женщин допускают в клуб?

– Конечно, разве ты не видела их?

Я закатила глаза.

– Не для развлечения или передачи их по кругу. Я имею в виду, в качестве членов клуба.

– Нет, это против правил.

– Значит, если бы у тебя была старшая сестра, она не смогла бы вмешиваться в дела клуба?

Мэддокс нахмурился.

– Ну хорошо, и клуб, и мафия не допускают женщин. Но ты выглядишь как девушка, которая привыкла получать все, что пожелает. Наверное, нелегко быть на втором месте и даже ниже. Твои слова не имеют значения в Семье. Если ты выйдешь замуж за какого-нибудь напыщенного итальянского мафиози, он займет высокое положение в клане, а ты сможешь растить его детей и отсасывать ему, когда он будет возвращаться домой после тяжелого рабочего дня.

– Отсасывать? – повторила я с отвращением, скривив губы, тогда как жар прилил к моей шее из-за неловкости ситуации.

Мэддокс толкнул языком щеку, показывая слишком очевидный жест.

– Это отвратительно.

– Отсасывание или моя интерпретация его?

– И то, и другое, – пробормотала я.

– Только не говори мне, что за два года отношений ты ни разу не отсасывала этому жалкому идиоту. А я-то все думал, почему он выглядел таким измученным. Я бы тоже был таким, если бы мне давно не отсасывали чертовски хорошо и долго.

– Прекрати повторять это слово, – пробормотала я. Мне никогда не хотелось удовлетворять Джованни орально, и ему бы в голову не пришло попросить меня об этом. За все время отношений он никогда и близко не подпускал меня к своей ширинке. – Все, этот разговор окончен.

– Я заставляю тебя чувствовать себя неловко? – спросил Мэддокс, явно довольный собой.

Он заставлял меня чувствовать себя неловко по разным причинам, ни одну из которых, я не стала бы обсуждать с ним, особенно теперь, когда делила с ним постель.

Флиртовала с ним.

В этом и заключался мой план, но следовать ему оказалось сложнее.

Мэддокс наблюдал за мной, и мои ладони вспотели. Мое тело никогда не реагировало так на чье-то присутствие. Обычно я заставляла людей нервничать, а не наоборот.

– Зачем прокалывать свои гениталии? – выпалила я, желая прервать неловкое молчание.

От ответной улыбки Мэддокса меня еще сильнее бросило в жар.

– Чтобы получать больше удовольствия, и, что более важно, доставлять больше удовольствия.

Мои мысли зашли слишком далеко. Мы с Мэддоксом смотрели друг другу в глаза, затем он покачал головой, ухмыльнувшись, и перевернулся на спину.

– Ложись спать, пока мы оба не сделали то, о чем, возможно, пожалеем.

– Сомневаюсь, что ты пожалел бы об этом, – сказала я.

Мэддокс прикрыл глаза с язвительной улыбкой.

– Не пожалел бы.

Его откровенность потрясла меня. Мои глаза скользнули по его груди, которая не была прикрыта простыней.

– А ты бы пожалела? – в итоге спросил он.

– Определенно да, – ответила я. Даже не хотелось думать о том потоке дерьма, которым облили бы меня в социальных сетях, если бы стало известно, что я переспала с байкером, пусть и ради собственного спасения. В наших кругах за такое женщин осуждали в мгновение ока. А моя семья? Отец бы точно потерял рассудок.

Мэддокс кивнул, его глаза по-прежнему были закрыты.

– Да. Ты бы определенно пожалела.

Мэддокс

Последние три ночи Марселла провела в моей кровати, и каждая последующая была мучительнее предыдущей. Я повсюду ощущал ее присутствие. Ночами я не мог сомкнуть глаз, лежа рядом с ней. Я почти не спал, сходя с ума от ее запаха и образов ее тела, прокручивающихся перед закрытыми глазами.

Часть меня надеялась, другая часть боялась, что Марселла набросится на меня, пусть даже лишь ради собственного спасения. Но до сих пор она сдерживалась. Несмотря на ее убийственное тело, она не привыкла заигрывать с мужчинами. Я не знал, было ли это из-за консервативного воспитания или потому, что она привыкла к мужчинам, бросающимся к ее ногам.

Я был не прочь сделать то же самое.

Некоторые девушки одевались в дорогую одежду и наносили тонну макияжа, чтобы выглядеть прилично, но Марселла в моих вещах и без макияжа была словно наваждение, затмившее их всех.

– О чем ты думаешь? – ни с того ни с сего спросила она.

– Разве такой вопрос ты задаешь своему жениху, когда он остается на ночь?

Она пожала плечами.

– Джованни никогда не оставался на ночь.

Я подумал, что у этого придурка и имя придурковатое, а затем мой мозг уловил ее слова.

– Почему?

– Мы придерживаемся наших ценностей, – ответила Белоснежка как ни в чем не бывало. – И я живу с родителями.

Я не мог оторвать взгляда от ее голубых глаз, выделяющихся на фоне угольно-черных волос.

– Дай угадаю: твой жених обмочился бы со страху из-за твоего старика.

Она ухмыльнулась.

– Как и большинство людей.

– Но не я.

– Нет, – согласилась она, сказав это мягким тоном. – Не ты, Мэддокс.

Черт. Мне хотелось, чтобы она перестала произносить мое имя с такой нежной интонацией. Но я никогда не просил ее об этом, потому что, как только последний слог срывался с ее губ, я желал услышать, как она произносит мое имя снова. Она была как наркотик, перед которым я не мог устоять, хотя еще даже не попробовал. Она уж точно была бы крэком^[12]. Попробовав один раз, ты становишься зависимым от него, и в конечном счете он тебя погубит.

– Какое твое любимое воспоминание об отце?

Я не ожидал такого вопроса. Никто никогда не спрашивал меня о подобном. Я ломал голову, пытаясь придумать ответ. Большинство моих воспоминаний оказались не радостными. Мой старик был не лучшим папой, зато он был отцом.

В моей голове промелькнул образ отца, ссорящегося с мамой, или сидящего на диване с пивом, или вовсе не приходящего домой.

– Он умер до того, как мы смогли создать много хороших воспоминаний, – сказал я.

Но в глубине души я понимал, что радостных воспоминаний было бы мало, даже если бы Витиелло не убил его. Но иметь плохого отца куда лучше, чем не иметь его вовсе.

– Но ты скучаешь по нему?

Чаще всего я скучал по тому, как все могло бы сложиться. Я скучал по тому, что у нас никогда не было возможности создать хорошие отношения. И по тому, что моему старику не дали шанса стать хорошим отцом.

– Конечно, – сказал я, но ответ прозвучал фальшиво.

Марселла наклонила голову так, что ее волосы цвета смолы веером рассыпались по подушке.

– А твоя мама?

– Она стала старушкой моего дяди спустя всего несколько недель после убийства моего старика.

Это должно было послужить ответом на ее вопрос. Мама никогда особо не скучала по отцу. Она могла бы не становиться старушкой президента клуба, если бы мой дядя сразу не сделал ее своей.

Я указал на Белоснежку.

– Твоя очередь.

Я все еще не мог смириться с тем фактом, что Марселла Витиелло лежала в постели рядом со мной, в моей черной футболке и боксерах, и разговаривала со мной так, будто это было чем-то обыденным.

– Хочешь, чтобы я рассказала тебе о своем любимом воспоминании из детства? Уверен, что хочешь услышать что-нибудь о моем отце?

Я был чертовски уверен, что уж точно не желал представлять Луку Витиелло в роли хорошего отца. Я хотел, чтобы воспоминания Марселлы о нем были столь же мрачными, как и мои о моем отце, но я не был слабаком. Я мог принять правду.

– Продолжай.

Взгляд Марселлы стал отстраненным, затем ее губы изогнулись в мягкой улыбке, которую я прежде никогда не видел на ее обычно сдержанном и внимательном лице.

– Когда мне было семь, я верила, что в моей гардеробной и под кроватью живут монстры. Я не могла заснуть. Поэтому каждый вечер папа проверял все потайные места в моей комнате, и даже когда он возвращался домой поздно ночью после тяжелого дня, он все равно пробирался в мою комнату и убеждался, что я в безопасности. После того, как он проверял комнату, я знала, что монстры ушли, и засыпала в считанные минуты. Но за секунду до того, как я проваливалась в сон, папа всегда целовал меня в лоб.

Я не мог представить Луку Витиелло таким, каким его описывала Марселла: любящим, заботливым отцом. Он был монстром, который до сих пор преследовал семилетнего меня. Думая о нем, я всегда видел безумца, размахивающего топором и ножом, и убившего людей, которых я считал семьей. Он стал нашим врагом еще до моего рождения. Эта вражда началась не сегодня и будет продолжаться до последнего поколения.

Марселла посмотрела на меня.

– Ты мне не веришь?

– Я верю, что ты видишь его таким, но это не меняет мое отношение к нему. Ничто не сможет избавить меня от ненависти, это никогда не изменится.

– Никогда не говори «никогда».

– Ты скорее научишься презирать своего старика, чем я прощу его. Факт остается фактом, Белоснежка.

Я съежился. Это был второй раз, когда я назвал ее так вслух.

Она нахмурилась и посмотрела на меня так, будто пыталась залезть прямо в мои мысли.

– Белоснежка?

Я пожал плечами и перевернулся на спину, уставившись в потолок. Она продолжала смотреть на меня в ожидании чего-то.

– Да ладно, не удивляйся. Я не поверю, что никто прежде не называл тебя Белоснежкой. Черные волосы, перламутровая кожа, красные губы.

Темная бровь Марселлы дернулась вверх, и я понял, что с каждым словом, вылетающим из моего рта, я копаю себе еще более глубокую могилу. Тень улыбки скользнула по ее губам, и мне пришлось приложить все усилия, чтобы не притянуть ее к себе и не поцеловать.

Женщины занимают определенное место в мотоклубах, находясь не на равных правах с мужчинами. Они должны говорить только тогда, когда к ним обращаются, и обязаны ублажать своих мужчин. Я никогда не разговаривал с женщинами по душам, обычно это была бессмысленная болтовня до и после секса, которой по возможности я старался избегать. Единственной женщиной, с которой я когда-либо вел более-менее приличный диалог, была моя мама, но в последние годы я отдалился даже от нее.

Я не знал, что такого было в Марселле, что заставляло меня хотеть разговаривать или хотя бы слушать. Она была образованной и тщательно подбирала слова. Я никогда не разговаривал с девушкой, хоть наполовину такой же образованной и умной, как она. И иногда мне просто нравилось наблюдать за ее реакциями.

– Что случилось с твоим женихом? Он бросил тебя из-за того, что ты не дала ему?

Ее губы сжались.

– Таких девушек, как я, не бросают. Я рассталась с ним.

– Такая чертовски высокомерная. Считаешь себя подарком мужчинам и думаешь, что никто не в силах бросить такую самоуверенную задницу, как ты?

– Никто бы не бросил меня из-за моего отца, – пробормотала Марселла.

Я оживился, услышав нотки горечи в ее голосе.

– Слишком боятся твоего старика, я так понимаю. Но почему ты говоришь так, будто это тебя злит? Разве тебе не приносит удовольствие то, что тебя боятся из-за твоего устрашающего папочки?

– Я бы предпочла, чтобы меня боялись или уважали из-за того, кто я есть.

Ее слова удивили меня, но я не смог сдержать ехидного комментария.

– Обычно люди не боятся и не уважают кого-то за их выдающиеся навыки в шоппинге.

Марселла прищурилась.

– Я способна на большее, чем просто шоппинг. Ты меня не знаешь.

– Тогда просвети меня, Белоснежка.

– Моя жизнь не сказка, так что перестань меня так называть.

Моя улыбка стала шире от ее явного недовольства.

– Жаль, но я уверен, что большой злой серый волк с удовольствием съел бы тебя^[13].

Румянец пробежал по ее шее и щекам, делая ее еще больше похожей на принцессу из сказок.

– Я изучаю маркетинг, и я одна из лучших.

Я не мог перестать ухмыляться.

Марселла нахмурилась.

– Полагаю, ты видишь себя большим злым серым волком, Бешеный Пес?

Я определенно с удовольствием съел бы ее.

Она покачала головой и притихла.

– Прошло уже больше недели. Когда это все закончится?

Я больше не спрашивал Эрла об этом. Он наказывал Витиелло молчанием, надеясь, что этот ублюдок умрет от беспокойства за свою дочь. Да и я был не против провести еще несколько дней с Марселлой.

Моя улыбка погасла.

– Скоро. Когда твой старик умрет.

Она прикрыла глаза.

– Что мне нужно сделать для того, чтобы ты отказался от своего плана?

– Не трать свое время на поиски способа убедить меня. Не буду лгать, мои сны наполнены образами твоего обнаженного тела на мне, но даже это не изменит моего мнения, так что не пытайся манипулировать мной с помощью секса.

– Никто ничего не говорил про секс, – пробормотала Марселла. А затем склонила голову с любопытством. – Так ты бы предпочел, чтобы я не пыталась соблазнить тебя?

– Каждую гребаную ночь я ждал, когда ты наконец попытаешься, но не делай это ни по какой другой причине, кроме как потому, что сама этого захочешь.

– Как будто тебя бы волновало, по какой причине я бы заигрывала с тобой.

Я ухмыльнулся.

– Мне было бы плевать на это, окажись я между твоих ног. Но сразу избавлю тебя от разочарования: ты не получишь от этого ничего, кроме грязного, потрясающего секса.

– Если бы мне нужен был только секс, я могла бы переспать с бессчетным количеством парней. Мало кто из них не согласился бы провести со мной ночь.

Вне всякого сомнения…

– Вероятно, ты не выбрала никого из них, потому что все они тряслись из-за страха перед твоим отцом. Я первый парень, который не боится его, и признаешь ты это или нет, но тебя это заводит.

Она не отрицала этого, лишь смотрела на меня таким взглядом, от которого по моему телу прошел всплеск дикого желания.