Глава 103. Подвох

Беатрис протянула Изабель изящный бумажный кораблик. Лиана, стоявшая рядом, вложила в её ладонь лист плотной бумаги и перо. На мгновение Изабель замерла. В её серых глазах, обычно холодных и непроницаемых, промелькнула тень — не то воспоминание, не то горечь. Она не спешила писать. Её рука, сжимавшая перо, побелела от напряжения, но так и не коснулась листа. Вместо этого она свернула девственно-чистую бумагу в тугой свиток и аккуратно уложила его в суденышко.

Сесилия наблюдала за ней с хищным вниманием. Она видела этот пустой лист, и её красивое лицо исказила гримаса плохо скрываемого торжества. Она намеренно повысила голос, превращая личный вопрос в публичное представление.

— Изабель, почему ты ничего не написала? — вопрос прозвучал как удар хлыста.

В ту же секунду Изабель оказалась в центре ослепительного круга всеобщего внимания.

— Мне нечего просить, поэтому мне нечего писать, — голос Изабель был поразительно ровным и равнодушным.

Сесилия улыбнулась одними уголками губ. Её глаза победно сверкнули.

— Как у тебя может не быть о чём просить? — её голос стал медовым и ядовитым одновременно. — Например, можно попросить здоровья для отца, успехов для брата, процветания нашего дома или чтобы мать подарила нам младшего брата? Так как же у тебя может не быть никаких просьб?

Её слова были равносильны публичному обвинению. Это был удар ниже пояса: обвинение в нелояльности, в бесчестии, в чёрствости и полном отсутствии мыслей о благополучии дома Ричард. Это вызвало глухое недовольство на лицах Беатрис и Лианы — они видели несправедливость этого выпада. Изабель же слушала с едва заметной усмешкой на бледных губах.

«Отец?» Мысль о лорде Ричард отозвалась внутри глухой яростью. Как он мог считаться отцом? Он продал бы сына и дочь с той же лёгкостью, с какой торговец сбывает залежалый товар, лишь бы расчистить путь для своей любимицы Сесилии. «Мать?» Кости её матери уже давно превратились в прах в холодной земле фамильного склепа. В этом мире для Изабель больше никого не было. «Брат?» В последнее время о нём не было ни единой весточки. Жив ли он? Мёртв? Замечания Сесилии были подобны соли, безжалостно втертой в незаживающую рану.

— Сестра ошибается, — голос Изабель прозвучал обманчиво нежно, словно у неё не было ни капли злости или обиды. В нём слышалась лишь бесконечная усталость. — У отца хорошее здоровье. Иначе как он может так усердно служить при дворе? Что касается вопроса о том, чтобы брат получил титул лучшего на экзамене... мы не можем помочь ему. А кто может помочь матери зачать младшего брата? Как это связано с нами?

Её губы были слегка приподняты в холодной полуулыбке.

— В мире действительно важны лишь твои собственные усилия. Сердце может быть искренне полно надежд, но будущее... всё-таки зависит от нас самих, не так ли? — в её голосе зазвенела нотка глубокой меланхолии. Она больше не играла. — Раньше я молилась. Я молилась так истово... но в конце концов моя мать умерла на моих глазах, а судьба моего брата осталась неизвестной. Скажи же мне честно... чего действительно может добиться просьба? Всё зависит только от самого человека.

Её речь была с горьким юмором и без тени проповеди. Слушая о её жалкой жизни, люди притихли; их лица были полны сочувствия и жалости.

Выражение лица Сесилии стало угрожающим — маска доброжелательности треснула, обнажив злобу. Но она должна была притворяться счастливой ради публики.

Церемония подошла к концу. Один за другим люди опускали свои кораблики на тёмную воду гавани. Настал черед Изабель. Она наклонилась над бортом; ветер трепал выбившуюся прядь её волос. Когда она уже собиралась выпрямиться, Сесилия сделала едва уловимое движение. Её лицо оставалось маской безмятежности, но глаза горели ненавистью. Без каких-либо изменений в выражении лица она тихо вытянула ногу, чтобы столкнуть Изабель с палубы в ледяную воду.