Глава 101. Мстительный призрак

Первые такты прозвучали обманчиво просто. Для большинства гостей это была лишь заурядная мелодия, сыгранная без должного блеска — они вежливо переглянулись, отмечая посредственные навыки исполнительницы. Но Эдвард знал: в этих начальных нотах скрыты бурные подводные течения. Это была музыка не для ушей, а для души; если человек не был измучен одиночеством или не носил в себе груз веков, он никогда бы не смог извлечь из инструмента такие звуки. Из этого отрывка, сыгранного Изабель, он слышал терпение, которому, казалось, тысячи лет, и глухое, первобытное одиночество.

Он был не единственным, кто уловил эту вибрацию. Когда нота едва повторилась, принц Уильям, сидевший одиноко, слегка приподнял бровь. В его глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание боли.

А затем Изабель начала двигаться.

Она поднялась медленно, словно её тело было соткано из самого тумана. Алые одежды взметнулись, но их движение не имело ничего общего с легкомысленным весельем бала. Это был танец мстительного призрака, сошедшего в мир смертных — злого до безумия, но невыносимо прекрасного. Её спина изгибалась дугой отчаяния, ноги вставали на кончики пальцев с грацией хищной кошки, руки взлетали вверх, будто пытаясь схватить лунный свет, а удары ногами по полу звучали как приговор.

Ни одно движение не было столь изящным и одновременно столь волнующим. Постепенно презрительные шепотки стихли. Гости, ещё минуту назад смотревшие свысока, теперь отводили глаза, не в силах скрыть изумление, граничащее с ужасом.

Это был танец, рождённый из бесчисленных мгновений страданий. Он рассказывал о преждевременном уходе матери и брата, оставивших её одну в этом жестоком мире. Он кричал об отце, который нетерпеливо обменял родную дочь на королевские привилегии. Он оплакивал мужчину — её любимого, которого она считала самым близким, но который видел в ней лишь развратницу. И финальным аккордом этой симфонии горя звучала память о сестре, из-за которой её маленький сын был замучен до смерти!

Её движения были печальны настолько, что казалось, в следующую секунду она растворится в ветре и не вернётся. Этот танец заставлял зрителей вспомнить собственные скорбные страницы жизни, пробуждая в сердцах давно забытое горе. Глаза многих наполнились слезами, которые они тщетно пытались скрыть.

Как только медленный, тягучий ритм прошёл, всё изменилось. Свист воздуха, рассекаемого её одеждами, начал быстро ускоряться, превращаясь в грозный рёв. Словно мощная армия шагнула вперёд под барабанный бой. Движения Изабель стали стремительными, почти размытыми. Некоторые зрители уже не могли уследить за ней взглядом; они видели лишь алый вихрь, похожий на свежую кровь, которая под холодным светом луны казалась пугающе красивой. Звуки музыки стали страстными, каждый тон звучал как рыдание, исторгнутое из самой глубины истерзанной души. Это была её боль, достигшая пика невыносимости, превратившаяся в ненависть, высеченную в костях и выгравированную в сердце. Это был вопль духа, жаждущего мести, выползающего из глубин ада к тем, кто был перед ней в долгу крови. Она требовала их жизней с холодной, скрытой безжалостностью, не позволяющей им уйти. Это было равнодушие божества, стоящего на вершине мира, для которого каждое живое существо — лишь пыль под ногами.

В сияющем лунном свете лицо Изабель казалось выточенным из слоновой кости — сверкающим и полупрозрачным. Её глаза горели лихорадочным, нечеловеческим блеском. Однако ни малейшей улыбки не отразилось в этом взгляде. Там осталась лишь глубоко укоренившаяся насмешка и абсолютное безразличие. Она смотрела сквозь толпу, словно была демоном и богиней одновременно — прекрасной женщиной, намеренно не замечающей всё живое вокруг.

Эта мстительная музыка всё ещё вибрировала в воздухе, когда танец достиг своего апогея. Танец уже заставил всех почувствовать трепетный страх — они никогда не видели, чтобы человек двигался так красиво; так прекрасно, что это пугало до дрожи. Казалось, Изабель стала физическим воплощением той ненависти, что годами копилась в её груди. Она была готова заплатить любую цену за свою месть, и даже если бы ей пришлось снова войти в бездну ада, она утащила бы своих врагов с собой. Ей было безразлично растрачивать собственную жизнь. Перед ними стояла женщина, рождённая исключительно ради возмездия.

Когда последний аккорд замер в звенящей тишине, алое одеяние, наконец, опустилось. Тяжёлый шёлк улёгся у её ног, но сама она не выглядела уставшей. Когда она подняла голову, волосы водопадом упали до пояса, окутывая её фигуру мрачной тенью. Она казалась такой же завораживающей и опасной, как самый гладкий шелк, скрывающий острое лезвие. Подняв свои пленительные глаза, она на мгновение встретилась взглядом с Сесилией. Затем Изабель медленно, очень сладко улыбнулась и плавным движением поднесла руку к своей шее, изобразив резкий, обезглавливающий жест.

Тело Сесилии напряглось, словно натянутая струна. Улыбка Изабель при этом стала ещё шире, обнажая край зубов в хищном оскале, спрятанном за маской очарования.

И лишь один зритель остался непроницаем. Лицо принца Уильяма оставалось таким же холодным и отстранённым, как и прежде. Лишь его длинные ресницы чуть дрогнули, скрывая в тени глаз мимолётную искру глубокого, напряжённого созерцания.