Глава 6

За дверью обнаружился Егор. Кефир бросился к нему, как к родному, уже привычным движением встал на здание лапы, передними уперся Егору в колени и громко замяукал. Такое ощущение, что-то из серии: «Где ты был так долго?!». Я обалдела. Егор, кажется, тоже.

— Привет, — первой пришла в себя я. — Что-то случилось?

— Привет. Да я, собственно… — Егора перебил Кефир с громким требовательным мяуканьем. И именно в этот момент в мою крошечную прихожую из комнаты вышел Олег.

— Кто это? — спросил Егор.

— Кто это? — спросил Олег.

Кефир тоже что-то возмущенно мявкнул.

Так, что это за долбанный 3D-эффект?

— Это — Егор, — я ткнула левой ладонью налево. — Это — Олег, — ткнула правой ладонью направо. Кефира представлять не стала — знакомы с ним оба.

Мужчины молча смотрели друг на друга. Кефир тоже замолчал и сидел, навострив уши, у ног Егора.

— Кто он такой? — требовательный вопрос Егора.

— Кто он такой? — не менее требовательный вопрос Олега.

Так, ребята, выключите это идиотское стерео!

— Олег — мой коллега. Он хирург. Мы работаем в одном отделении, — я все-таки решила чуть-чуть соврать. Ну а что? Это почти правда. Работали же?

— Да уж, кол-ле-га, — Олег вдруг как-то быстро для его состояния оказался рядом со мной и обнял меня за талию. Я руку его сбросила, Кефир зашипел. А Егор прищурился.

— Вы… вы вместе?

— Уже нет, — торопливо и какого-то черта будто за что-то извиняясь или оправдываясь, ответила я. — Уже полгода как нет.

— Но у вас что-то было?

— Ой, — Олег предпринял еще одну попытку меня обнять и снова получил по пальцам. — Чего у нас только не было, да, Лесь?

— Олег, заткнись!

— Ой, да почему было-то, Лесь? — Олег все никак не унимался. — Старая любовь же не ржавеет, да?

— ОЛЕГ! — заорала я, оборачиваясь к Панкратову. — Просто! Заткнись!

За моей спиной хлопнула дверь. А потом Кефир вцепился Олегу в штанину.

В общем, кончился этот дурацкий вечер совсем по-дурацки. Я еле оттащила Кефира от Олега, правда, делала это без особого рвения. Кот умудрился продрать Олегу штаны — ткань была тонкая, брюки летние. Потом я все же заперла Кефира в ванной. Потом мазала Олегу ногу остатками зеленки.

А потом я его выгнала. Под конец — уже пинками, а он кричал: «Леся, коньяк отдай!». Хрен тебе, а не коньяк. В конце концов, все стихло, Олег ушел.

А я выпустила из заточения Кефира, допила прямо из бутылки оставшийся на донышке коньяк, занюхивая спиртное котом, а затем села на диван, взяла в руки подушку — и в нее разрыдалась.

Ну почему, почему у меня все в жизни через жопу?!

***

На следующий день, чтобы добавить радужных красок в мое и без того мрачное состояние, позвонила маменька. У меня не было ни малейшего настроения на хождение вокруг да около, и я сказала прямо:

— Денег нет.

— Леся, прочему ты такая грубая?

— Я не грубая, я прямая. Это разное.

— Ты все же не умеешь обращаться с деньгами. Вот тебе от бабушки квартира за просто так досталась, работа у тебя приличная — в больницах сейчас хорошо получают, я по телевизору слышала — а денег у тебя постоянно нет.

— А у тебя их почему нет?

— Как ты разговариваешь с матерью? Ты грубишь, Леся!

— Я не грубая, я прямая.

Мама бросила трубку. А я, странным образом, после этого разговора не испытывала угрызений совести, как это обычно бывало. Я вообще ничего не чувствовала. Только, может быть, даже какое-то облегчение.

В конце концов, возможно, сейчас у меня получится прекратить эти нездоровые финансовые обязательства и поставить, наконец, точку.

***

У матери моей судьба, конечно, не очень сахарная. Во всяком случая, я на ее фоне — живу в шоколаде. Главная ее проблема — это мать. Бабка у меня была ужасно суровая. Меня в детстве пару раз отвозили к ней. Нет-нет, никаких ужасов, меня там пальцем не тронули, но я помню ее суровый из-под седых бровей взгляд, от которого становился как-то немного не по себе. Зато мне ужасно нравился большой добротный деревянный дом, заросли кустов малины, смородины и крыжовника, которых было так много, что в шесть или семь лет они мне казались настоящим лесом. И лиловые с желтым анютины глазки, и вкусный куриный суп с настоящей домашней лапшой, и пироги с черемухой. В общем, не скажу, что воспоминания у меня с тех времен остались плохие. Я просто старалась не нарушать неписаные правила этого дома, получая в ответ вкусную домашнюю еду и возможность с утра до вечера носиться по улице с другими детьми.

Но потом мать почему-то перестала меня отвозить в деревню.

Уже много позже я узнала, что бабка, Александра Назаровна, держала мать в строгости, но не удержала. Нет, сначала в доме не удержала — мама моя уехала поступать в город, но не поступила, устроилась работать горничной в гостиницу, ну а там…

А там соблазны. Меня, в общем, в гостинице, наверное, зачали. Дед, такой же суровый, как бабка, и при какой-то начальственной сельской должности, приехал в город и порешал все вопросы. По-моему, все решение свелось к тому, что он нашел моего непутевого папашу и за шиворот отволок молодых в ЗАГС.

Так что я родилась в законном браке. Правда, отца своего видела только на фотографиях. Как-то быстро он потом испарился в туманной дали — и не писем, ни телеграмм, ни алиментов.

Мать моя в итоге поступила в техникум и выучилась на библиотекаря. Только вот близость к книгам ее никакой мудрости не научила. Мы жили как-то безалаберно и как-то врозь. У мамы своя жизнь, у меня своя. Жили, можно сказать, скромно. Квартира однокомнатная, дед как-то выхлопотал, зарплата у матери тоже скромная, правда, дед с бабушкой помогали — особенно, пока дед был жив. Я его почти не помню, он умер, когда мне лет пять было. Все свои вопросы я всегда решала сама — учеба, школа, постирать, погладить одежду, рано научилась готовить. Помню, как в тринадцать подошла к матери и неловко попросила купить мне прокладки.

— Как, уже? — только и вздохнула она. Но прокладки купила.

Подготовка и сдача экзаменов, принятие решения о том, куда поступать — все это я делала самостоятельно. Единственное, что я сделала не сама — на выпускной мама мне вдруг раскошелилась на платье. У какой-то знакомой портнихи шила. И туфли купила. И прическу мне сделали в салоне. В общем, я была не хуже других выпускниц. Правда, и не лучше — у нас девчонки некоторые были прямо как королевы, но я и за это была маме благодарна.

А потом был колледж, учеба, новые друзья, первая влюбленность в сокурсника Костю, который, кроме шикарных джинсов с дырками и умения делать красивые глаза, еще играл на гитаре и пел. Пел безобразно, как я теперь понимаю. Но это не помешало мне отдать Косте свою невинность. А когда я училась на последнем курсе и уже готовилась к выпускным экзаменам, умерла бабушка. И внезапно все оставила мне — добротный деревенский дом и деньги под матрасом.

Про деньги под матрасом мне сказал дядя Леша, мамин брат. А я, когда мы приехали на похороны, только смотрела круглыми глазами на пачки денег. Я в своей жизни столько наличных никогда не видела!

— Здесь все точно, Лиза, я взял только на организацию похорон, — негромко говорил дядя Леша. Он была старше моей мамы на десять лет. — Вот тут все по списку, что купил. А остальное — Лесе, так мать решила.

Честно сказать, я тогда была абсолютно обалдевшая от всего этого. Особого горя я не испытывала, все же бабку я не очень хорошо знала. Но этот дом… И кусты малины, смородины и крыжовника. И бархатные лиловые с желтым анютины глазки…

Ладно, оставим лирику.

Только усилиями дяди Леши я свое наследство и получила. Потому что мама моя заявила, что это несправедливо, и что я слишком молодая и ничего не понимаю, и что, конечно, не знаю, что мне делать с такими деньгами, и что она, мама, лучше распорядится.

Это теперь, уже став взрослой, я поняла, что дядька мой — человек редчайшей, необыкновенной порядочности. О деньгах под матрасом — ну почти как бриллианты в стуле — он узнал у смертного одра умирающей матери. И никто больше об этих деньгах не знал. Равно как и о намерении бабки оставить все мне. Он мог бы забрать эти деньги себе — и никто бы никогда об этом не узнал. Я не представляю даже, о чем говорили в последние минуты мать и сын — но дядя Леша в точности исполнил волю умирающей матери. Ни разу не заикнулся о том, что какая-то часть этих денег, этого наследства должна достаться ему, как сыну. А когда моя мать об этом заговорила, что, дескать, это несправедливо — что все одной Лесе — дядя Леша сказал: «Мне родители при жизни очень помогли. Да и тебе тоже, Лиза. Грех жаловаться».

Именно дядя Леша помог мне и с продажей дома, и с покупкой квартиры. Да, крошечная, да, в человейнике, зато с полным расчётом и только моя.

Не скрою, из отчего — то есть, материнского — дома я уехала с легким сердцем и даже радостью. Первое время было сложновато, но я уже подрабатывала, а еще мне помогали дядя Леша и Славка. Именно поэтому я Славку и дядю Лешу по первому чиху бегу выхаживать. Если бы не они…

Нет, я потом многое поняла. Что бабка моей матери чего-то не додала. Что бабушка поняла это, да было уже поздно. Что таким своим решением — отдать все мне — она хотела как-то искупить свою вину перед дочерью. И что, если человека не научили любить и отдавать — то самостоятельно ему научиться этому трудно.

Наверное, именно из-за этого понимания, а так же из-за того, что я все же не могла не думать о том, что в таком решении бабушки все же была какая-то несправедливость по отношению к матери — вот из-за этого все так и вышло. Когда у матери начались ее фантомные болезни — я включилась в эту игру. Как-то не очень заметно поначалу, думая, что это все обойдется малой кровью, что у мамы это пройдет. Но вот так, понемногу, по чуть-чуть… Ага, как в том эксперименте с лягушкой. Если лягушку бросить в кипяток — она выпрыгнет, попытается убежать. А если лягушку поместить в воду нормальной температуры и постепенно ее подогревать, то она просто в какой-то момент сварится. При постепенном нагреве лягушка не осознает тот момент, когда все это становится для нее необратимым и опасным для жизни. Это называется «привыкание».

Все началось с небольших сумм и кончилось тем, что я отдавала до половины своего дохода матери, отказывая себе почти во всем, кроме необходимого минимума. И на что отдавала?!

Она боялась стареть. Это тоже мне стало ясно не сразу. Но потом я поняла. Моя мама — очень миловидная женщина. Интересная. Всегда нравилась мужчинам — полагаю, именно поэтому ее бабка и держала в таком черном теле. А мужчины нравились ей. Справедливости ради, я в детстве и юности никогда не видела в нашем доме чужих мужчин. Но у мамы были романы, были мужчины, теперь, став взрослой, я по косвенным признакам это отчетливо понимала. Цветы, подарки, поздние возращения домой. Что такого, как говорится, я бы сейчас тоже не отказалась от цветов и подарков. Так вот не дарит никто.

Вспомнилась вдруг сирень от Егора. Ладно, что вспоминать.

Но молодость заканчивается. Красота увядает. И даже дорогостоящие бьюти-процедуры, на которые и уходили мои кровные, трудом заработанные деньги, не способны остановить этот процесс. Мне иногда казалось, что моя мама смотрит на меня почти с завистью. Но я же не виновата, что молодая. Я не виновата, что я — дочь, а ты мать. Я в этом никак не виновата. Но почему-то плачу выписанный не мне безжалостным временем штраф.

Может быть, уже хватит? Такие долги человек должен оплачивать сам. Иначе они никогда не будут выплачены.

***

Свое состояние бешенства я не стал запивать вискарем. Я вернулся домой, переоделся и снова отправился на пробежку. И через полчаса, когда у меня уже отваливались от усталости ноги, я понял, какого свалял дурака. Что я осел, каких еще поискать надо.

Леся же мне прямым текстом сказала: «Было». Ну, так и у меня тоже — было. У меня были Лизы и Карины, у Леси — Олег. Она же мне прямо сказала, что уже полгода, как она рассталась с этим лысым. А то, что он там говорил — так кому верить надо, Егор? Лесе, которая тебя выручила в трудной жизненной ситуации, или мужику, которого ты в первый раз в жизни видишь? Да мало ли что он говорил? Ему вообще втащить надо было — за то, что он, скотина, Лесю лапал!

Я покосился на Лесин подъезд. Нет, Леся его точно выгнала. Я себе запретил о другом думать. Да и сомнений как-то в этом теперь не было. Мало ли, зачем он приходил. А вот я сейчас, если снова, второй раз за день, явлюсь к Лесе — буду выглядеть полным идиотом. Еще хуже, чем до этого.

Нет, мне надо все спокойно обдумать, выспаться и завтра на свежую голову решить, как мне исправить все, что я натворил.

***

— Здравствуй, Егор.

Так. Это опять рыжей неймется?!

Я резко обернулся. Оказалось, что женский голос, окликнувший меня, принадлежал вовсе не рыжей.

Передо мной стояла женщина. Очень взрослая женщина. Выше среднего роста, худая, с острыми чертами лица и светлыми волосами, будто отрезанными острой бритвой — ровная челка до бровей, ровный край волос чуть ниже лица.

На руках она держала маленькую собачку, из тех, которые размером с кошку, но гораздо противнее на вид.

Я видел эту женщину в первый раз в жизни, но она откуда-то знала мое имя. Интересно, откуда?

— Здравствуйте, — нейтрально отозвался я. Сегодня я проигнорировал пробежку — вчерашние подвиги давали себя знать ноющей болью в ногах, но у меня сдохла батарейка в мыши, и в запасе дома тоже не оказалось. Поэтому я велел себе совершить небольшой подвиг-променад за батарейками в ближайший торговый центр. А незнакомка с собачкой застала меня уже у моего подъезда. Собственно, я поэтому и подумал сначала на рыжую. Это в ее стиле меня у подъезда подкарауливать.

Женщина молчала, глядя на меня в упор. Я нахмурился. Мы не в музее, и я не экспонат, уважаемая. Скажем что-нибудь?

— Надо полагать, ты меня не узнал, — наконец обронила она.

А кого я должен был узнать? Незнакомую мне женщину? Или ее котопса?

И безо всякой паузы, после мысленного формулирования этих вопросов, меня мгновенно прошила молния догадки. И я взглядом впился в лицо женщины, выискивая сходство.

Я видел ее фотографии. Но тогда ей было около двадцати. А сейчас… сейчас пятьдесят, наверное.

Это она.

Я сложил руки на груди.

— Тебя уже выпустили из Ада?

Это была идиотская, какая-то инфантильная фраза. Мой рот произнес ее самостоятельно, без участия головы. Но я оказался не готов, ну совершенно не готов к этой встрече! Я никогда не думал, что когда-нибудь вживую увижу ее! Мечтать о том, что мамочка вернутся, я перестал еще в детском саду.

— Узнал, — уже не спрашивая, а утверждая, проговорила она. Все тем же ровным тоном. Собака на ее руках завозилась и тоненько тявкнула.

— Только по собаке.

У нее дернулась щека.

— Узнаю наше фирменное чувство юмора.

— Вашего во мне нет ничего.

— Я так понимаю… — она говорила по-прежнему ровно. Только теперь медленнее. — Ты не особо рад меня видеть.

Я ненавидел себя за этот смех — почти истерический — но не мог его сдержать.

— Рад? Рад?! Да мне плевать на тебя!

Ее лицо на миг исказилось, и мне это доставило острое извращенное удовольствие.

— Значит, ты очень сердит.

— Послушай… те, — теперь я жалел, что сказал ей «ты». Это взрослая чужая женщина, и ей полагается говорить «вы». — Послушайте, Ада. Извините, не знаю вашего отчества. Мы чужие и незнакомые друг другу люди. Если вы что-то хотите мне сказать — говорите. У меня много дел. Мне надо идти.

— Спасать отца?

Я едва не оглох от этого тихого короткого ответа. Откуда? Откуда она все это знает?! Откуда она знает про ситуацию с отцом, откуда знает мой адрес?! Что она еще знает? Что ей нужно? И какого хрена она вообще появилась теперь, столько лет спустя?!

— Что вам нужно? — мне пришлось сначала глубоко вдохнуть и выдохнуть, прежде чем произнести эти слова.

— Я могу помочь.

Так. Мои мозги — на которые мне было грех жаловаться — заработали на полную катушку, сопоставляя факты, делая выводы и прикидывая варианты. Свой собственный водоворот эмоций я пока затолкал поглубже внутрь. На первом месте и главное — отец.

— Что вы знаете о ситуации, в которой оказался отец? — вопрос все равно вышел резким. А вот ее голос звучал спокойно.

— Все.

Она это так сказала, что я сразу поверил. Эта может узнать все. И даже больше, чем знал я. Только вот зачем ей это? Зачем она приехала? Зачем собирала информацию?! Так. Паника, стоп.

— И что дальше?

— Я могу внести необходимую сумму. Прямо сегодня. И дело закроют.

Было полное ощущение, что мне что-то тяжелое прилетело по затылку. В голове зазвенело.

А ведь она не врет. Там же был богатый влиятельный папа. Там крупный бизнес. Да и она… Ну по ней видно, что тетенька при деньгах, и при очень хороших деньгах. И сережки в ее ушах, и пара колец на пальцах — я вдруг почему-то обратил на них внимание — это настоящие камушки, бриллианты там, или какие-то еще изумруды и рубины. Я на ее фоне голодранец, со своей приличной, как мне казалось, сеньорской зарплатой. Значит, и в самом деле может. Без проблем сможет внести необходимую, и, по моим меркам, почти неподъемную сумму денег. И все закончится. Для отца все закончится хорошо. А для меня? Что это значит для меня?

— А если я не возьму эти деньги, вы их употребите на то, чтобы засадить отца в тюрьму?

У нее снова перекосилось лицо, уже сильнее.

— Что ты! Я никогда так не поступлю с Юрой! — и голос ее уже стал не таким ровным. И в этом я ей почему-то поверил. Но не стал копаться в причинах такой своей внезапной веры.

— Хорошо. Тогда прощайте. Я со всеми проблемами разберусь сам.

Что-то еще промелькнуло в ее глазах. Непроницаемость сползала с ее лица, но те эмоции, которые там проявлялись — я их не понимал. И не хотел понимать. Она мне никто, и на ее эмоции мне плевать.

— Почему ты не хочешь принять помощь, Егор?

Помощь? Она называет это — помощью? Нет, это не помощь. Это — подачка.

— Тридцать лет прошло, Ада. Тридцать. А ты так и не поняла, что не все в этой жизни можно купить за деньги.

Эти слова я буквально выплюнул. И мне было уже плевать, что я снова говорю ей «ты». Какая разница, как я к ней обращаюсь? Это наш с ней последний разговор.

— Почему ты так жесток со мной, Егор? — спросила она вдруг тихо.

И это слова что-то сорвали во мне. Еще секунду назад я твердо был уверен, что сейчас развернусь и уйду. И никогда, никогда больше не скажу ей ни слова. А теперь — теперь я говорил. Еще как говорил. И с каждым словом все громче и громче.

— Я жестокий? Я жестокий?! Ах, это я — жестокий?! Я тебе только один эпизод расскажу! Только один! Ты знаешь, как я в детстве проводил все дни накануне Восьмого марта? У отца на работе. Он специально узнавал у воспитательниц, в какой день дети будут делать открытки для мамы на Восьмое марта — и в это день не отводил меня в детский сад, а забирал к себе на работу. Потому что он, блядь, не знал, как объяснить своему сыну, почему все дети рисуют открытку маме, а мне ее рисовать некому. У меня ни мамы, ни бабушки, ни тети, и, вообще — ни-ко-го. Только батя, но ему дарить открытку на Восьмое марта как-то не то. И он приводил меня к себе на работу, сажал за свободный стол, мне давали листы бумаги и ручку, чтобы мне было чем заняться, и чтобы я никому не мешал. И вот на черновиках каких-то то ли статей, то ли научных работ, ручкой, я и рисовал открытку дорогой мамочке. И это только один случай, — под конец я уже орал. — Один! — я выставил вперед руку и почти ткнул указательным пальцем ей в лицо.

А потом так же резко опустил руку. У меня кололо в боку, и было такое дыхание, будто я только что кросс пробежал с рекордным временем.

Ада вдруг всхлипнула. Глаза ее блестели.

— Не смей! — я уже буквально ревел как раненый зверь. — Не смей тут мне рыдать! Я тебе все равно не поверю. Я тебя… я тебя… — последние слова я то ли не смог произнести, то ли ими захлебнулся.

Ада резким движением оттерла глаза.

— Хорошо. Это ничего. Это… это не имеет значения, ты прав. Но почему, Егор, ты не позволяешь тебе помочь? Я просто хочу… хочу, чтобы тебе было легче.

— Хочешь сделать мне, как легче — уйди! И никогда не возвращайся!

У нее в глазах стояли слезы, кончик носа был розовый, руки дрожали — вместе с трясущейся собакой. Но ее упрямства я недооценил.

— Я все знаю. И что ты уволился с работы. Ты, наверное, ищешь сейчас какие-то способы быстро раздобыть денег. Егор, позволь мне помочь тебе. Я не хочу, чтобы ты связался… связался с чем-то нехорошим. С криминалом. Пожалуйста, Егор.

— Мы с отцом прожили почти тридцать лет без твоей великодушной помощи. И сейчас справимся.

— Тебе же так будет проще, Егор, — упрямо продолжала она, будто не слышала мои слова. — Ты сейчас не живешь — выживаешь. Давай, я помогу твоему отцу. А ты снова будешь жить своей жизнью. Полноценной. Делать то, что нравится. Заниматься любимым делом. Встречаться с девушками.

Фраза про девушек почему-то окончательно выбила у меня почву из-под ног. Это просто уже какой-то абсурд.

— Спасибо, мама! — выплюнул я. А Ада отшатнулась как от пощечины. — У меня все в порядке. Я со всем справляюсь сам. Как-то тридцать лет мы с батей без тебя справлялись — и сейчас справимся. И девушка у меня, кстати, есть. Прекрасная чудесная девушка. Которой совсем не важно, сколько у меня денег. Которая понимает, что не все покупается. Верная и надежная. У которой кот — в пять раз больше вот этой вот шавки, — я мотнул головой в сторону трясущегося недоразумения. Оно у меня почему-то вызывало особое раздражение. — Этот кот таких на завтрак жрет.

— Егор, ну какие девушки с котами-монстрами? Что за фантазии? Зачем ты все это придумываешь?

— Он не придумывает.

Я резко обернулся и буквально впечатался губами… в Лесю. Почувствовал, как она смачно поцеловала меня, почувствовал ее руку на своей талии. И буквально охреневая от удивления — в который раз за последние полчаса — услышал:

— Это я — та самая девушка. И кот у меня, в самом деле, есть. Только я не позволяю ему питаться собаками — у него от них несварение и жидкий стул.

У меня было полное ощущение, что сейчас я сделаю что-то совсем неадекватное. Нервная система безапелляционно уведомила меня, что она не вывозит. Что нам нужен принудительный ребут, а то и шатдаун. А Леся прижалась ко мне крепче.

— Егор, пойдем домой. Я там обед вкусный приготовила.

Это были те самые слова, которые запустили и ребут, и шатдаун, и много чего еще сразу.

***

Мы молчали всю дорогу. Молчали в подъезде, молчали в лифте. Только за руки держались и смотрели друга на друга. О чем думала Леся, я, конечно, не знал. А я смотрел на Лесю так, будто не видел ее раньше. Словно она какая-то другая. Новая. И думал о том, что эту новую Лесю я никуда не отпущу. Прямо сейчас — точно не отпущу. А потом… Я не думал ни о каком «потом». Только здесь и сейчас, в котором есть я и Леся.

Едва за нами закрылась дверь моей квартиры, я поцеловал Лесю. Сразу, по-настоящему, с языком. Запустил пальцы в длинные волосы, попутно сдергивая с них резинку. Я не знал, что сейчас может меня остановить. Но меня никто и не останавливал. Потому что Лесины пальцы уже ерошили мне затылок, а ее губы и язык отвечали мне.

И это было самым лучшим, что случилось со мной за последние полгода. А, может, и дольше. Гораздо дольше.

Наш поцелуй прекратился, потому что нам надо было продышаться. Я провел рукой по ее спине от шеи до поясницы. Пальцы дрожат. Охренеть. Но я все же распластал подрагивающую руку на ее пояснице и прижал. Некоторые предложения… нет, скорее, просьбы… хрен знает, что это… делаются без слов. И моя рука сильнее прижимала Лесино тело к моему.

Ты же чувствуешь, чего я хочу? Ты же понимаешь, что… как мне это сейчас необходимо? Как воздух. Сильнее. Иначе ты бы не подошла и не сказала то, что сказала.

Ты же понимаешь, да? Ты понимаешь.

— Пожалуйста… — у меня получилось произнести только одно слово. А потом, все так же крепко прижимая Лесю к себе, хрипло выдохнуть ей на ухо еще раз: — Пожалуйста…

Она подняла лицо и посмотрела мне в глаза. У нее совершенно невероятные глаза. А взгляд был такой… С легким головокружением я почувствовал, как Лесины ладони обхватили мое лицо.

— Егор… — ее палец очертил мою скулу. — Я с работы. День был сумасшедший. На улице жара. Я ехала в общественном транспорте. Прости за прямоту, но я грязная и потная. Отпусти меня в душ. А потом — я вся твоя.

Я не представлял даже, как может шибануть эта фраза: «Я вся твоя». Мне ее раньше не говорили? Девушки были не те? Какая разница! Главное, что после таких слов я был готов ждать Лесю под дверью ванной сколько угодно. Или лучше составлю ей компанию.

Все так же сильно прижимая Лесю к себе, я поцеловал ее — коротко и крепко. А потом все же разжал руки, прошел в комнату и достал с полки большое коричневое полотенце.

— Я пока… пока диван разберу, — внезапно сказал я, протягивая Лесе полотенце. Мы еще сходим в душ вместе, обязательно. После и сходим. А сейчас я лучше приготовлю нам место. Нам понадобится много места.