Глава 10

А потом мы ели то, что принес курьер. Ели прямо из пакета. Леська только виноград у меня отобрала и помыла. А потом сама вылавливала пальцами из пакета креветки в кляре. И слушала меня. А я, наплевав на все правила хорошего тона, торопливо что-то жевал и с набитым ртом рассказывал ей.

Про болтуна Ромку, которому я все почему-то вывалил, а он это все тут же выложил банде. Про крепыша Руса, которому, скорее всего, были очень нужны деньги, но его смог переубедить мажор Левка. Про упрямую колючку Соню. Про Захара с его конфетами и инсулиновой помпой.

Вытерев пальцы о бумажное полотенце, я показывал Лесе фото своих демонов. И продолжал рассказывать, рассказывать, рассказывать.

А потом я выдохся. А еще, оглядев стол, заваленный обертками, упаковками, косточками от винограда и еще не пойми чем, понял, что я обожрался.

— В общем, вот, — я выдохнул. Мне теперь даже дышать было тяжело от переедания. — Придется готовиться и ехать в Минск. Правда, не знаю, как я протяну эти полгода. Может быть, вернусь на работу и попытаюсь совмещать. Я теперь в этом лучше разбираюсь, не то, что в начале. Не знаю. Еще буду думать.

— Не переживай, я тебе прокормлю.

Наверное, потому, что я обожрался до тупой сытости, я не стал возмущаться такому заявлению. А Леся продолжила:

— Я решила, что больше не буду давать денег матери. У меня теперь есть более важные статьи расходов.

Никогда не примерял на себя роль альфонса. А тут такие перспективы.

— Лесь, я…

Она подошла ко мне сзади, обхватила поперек груди и прижалась щекой к моей спине.

— Знаешь, мне вот такое обычно не свойственно. Ну, чтобы просто верить — и все. Но я почему-то была сто процентов уверена, что у тебя все получится, — она вздохнула, потерлась щекой. — Мы справимся, Егор. Все будет хорошо.

Ну и как тут не быть всемогущим?

***

Леся осталась у меня на ночь. Сходила, накормила Кефира и вернулась. Сегодня столько важного произошло, что… что быть по отдельности мы сейчас не могли. И соскучились, опять же.

А на разобранном диване этим заниматься гораздо удобнее.

Леська мирно сопела у меня в руках. А я сопел ей в кудряшки на затылке и не мог уснуть. Слишком многое сегодня произошло. И мозг все никак не мог угомониться.

Между нами с Лесей сегодня произошло нечто очень важное. Наверное, самое важное, что может произойти между мужчиной и женщиной. А еще я сегодня неожиданно решил батину проблему.

А еще… еще я сегодня так же неожиданно получил шанс стать отцом.

Я шумно выдохнул. Леся сонно заворочалась

— Лесь… — я прижался губами к ее шее.

— Ненасытный, — хрипло прошептала она. Но ответно прижалась.

Ненасытный — это, конечно, тоже. Но вообще, я вдруг понял, что должен это с Лесей обсудить. Что ее ненасытный был днем такой ненасытный, что мог ее чем-нибудь… насытить.

Демоны как накаркали с этим своим «Отче»! Правда, не факт что это случилось — с одного-то раза. А с другой стороны, чтобы ребенка сделать, как раз одного раза и достаточно.

— Лесь… — я обнял ее крепче. — Не знаю, заметила ли ты сегодня днем…

Я почему-то запнулся.

А Леська вздохнула, переплела свои пальцы с моими.

— Маловероятно, Егор. Фаза цикла не та. У меня буквально завтра должна начаться менструация.

Теперь я вздохнул. Ну вот как они это делают, а?! Как женщина умеет понимать по паре невнятных слов сразу все?!

— Прости меня… — я зарылся носом в ее волосы. В сладко пахнущие кудряшки. Может, мне жаль, что фаза не та? А я не знал! Но, с другой стороны — мы все успеем. Я съезжу в Минск. Решу вопрос с работой. И…

— Все в порядке, — хрипловато отозвалась Леся. — Я же сказала, Егор, что все будет в порядке.

Мне показалось вдруг, что Леся подумала, будто я боюсь этого. Того, что у нас может быть ребенок. А это не так!

— Лесь, я сказать тебе хотел… Что я рядом. И все, что у нас с тобой может быть… Мы пройдем это вместе. Включая…

Я все-таки заткнулся и не договорил.

А Леся повернулась и поцеловала меня.

— Знаешь, по-моему, ненасытная — это я.

***

Следующий день у меня выдался хлопотным. Я звонил адвокату, договаривался о встрече, потом был трудный разговор с отцом. Ну потому что я прямо по голосу его чувствовал, что он там плачет. Но героически сдерживается, чтобы меня сильно не расстраивать.

— Все, бать, встречаемся в три для подписания документов, — я говорил демонстративно бодро — что мне еще оставалось. — Адрес помнишь?

— Помню, — вздохнул отец.

***

То, из-за чего я кардинально переменил свою жизнь, то, ради чего я несколько месяцев впахивал как проклятый в новой для себя области деятельности, то, что не давало мне спокойно спать в течение почти года — случилось как-то буднично. Несколько подписей, деньги с моего счета исчезли вообще в одну секунду — фьють, и их нет. И вместо денег у нас — точнее, у меня — на руках мировое соглашение. Батин билет на свободу.

Мы обменялись рукопожатиями с адвокатом, он сказал что-то приличествующее случаю — что очень рад такому успешному завершению дела и все в таком духе. И вот мы отцом остались вдвоем, на улице, под еще по-летнему жарким августовским солнцем. И отец меня обнял.

Вот так я и знал. Что без этого никак не обойдется.

Батя крепко обнимал меня, неровно дышал и молчал.

Молчал и я. Но отца тоже обнял в ответ. А сам парадоксально думал о том, что было бы, если бы моя чудо-банда меня не выручила. Ну, вот пошел бы я на поклон к Аде. А отец? Надо было бы ему сказать, откуда деньги? Он вообще в курсе, что Ада вернулась? Что она пыталась принять участие в наших делах? Едва я задал себе эти вопросы, как ответ стал мне очевиден.

Нет. Конечно, нет. Отец ничего не знает.

И это, наверное, неправильно.

Он же любил ее. Я вот прямо сейчас это понял. Любил. Она — не знаю, а он любил.

И ведь они жили сколько-то времени вместе. Разговаривали, обнимались, целовались, делили постель. Меня же как-то зачали. Потому что между ними что-то было.

А потом Ада девять месяцев ходила со мной внутри. А потом носила меня на руках. Кормила грудью. А, может, и нет — этого я не знал. Но все равно…

История моего появления на свет, история моих родителей вдруг повернулась ко мне каким-то другим боком, подсветилась какими-то новыми красками. Впрочем, я же раньше старался о ней не думать.

А теперь не мог не думать. Из-за того, что вчера произошло у нас с Лесей. Из-за моих мыслей. Из-за ее поступков и слов.

Не мог не думать. И не мог не примерять нашу с Леськой историю — к родителям. Что у них пошло не так? Что сломалось? Может, там и нечему было ломаться? Я теперь хотел это узнать. Или не хотел?

Не знаю!

Отец разжал руки.

— Спасибо тебе, Егор. Ты самый лучший на свете сын.

А батя молодец, держится. Глаза немного блестят, но в целом — вид примерно такой, как тогда, когда мне диплом выдавали. То есть — чрезвычайно сияющий.

Я не стал ничего говорить. У меня почему-то, во-первых, слов не нашлось. А во-вторых, я все никак не мог отделаться от мыслей об Аде.

— Ты не думай, Егорик, — батя поправил мне воротник рубашки. — Я все понял. Выводы сделал и больше никогда… — тут и у него слова закончились.

— Бать, а давай это дело отметим? Ну, посидим где-нибудь? — пришел я ему на помощь и сменил тему. Отец обрадовался.

— Давай! И Лесю давай позовем.

— Обязательно. Она мечтает услышать продолжение рассказа о приключениях Навуходоносора.

И тут отец рассмеялся.

***

Бывают такие дни… Когда все, что может случиться — случается. И то, что не может случиться — случается тоже. Будто события твоей жизни где-то ждали, собирались, в каком-то условном «за углом», а потом, собравшись в кучу, из-за этого угла радостно на тебя вывалились.

Ну, здравствуй, Егор!

В общем, сначала, когда я выходил из метро, телефон пиликнул банковским уведомлением. Я на эти уведомления в последнее время реагирую предельно нервно — потому что они в это самое последнее время очень непредсказуемые.

И в этот раз тоже. Потому что мама дала миллион.

Твою мать!

Ну да, мою, чью же еще.

Я так и шел с телефоном в руках. То вдуплял в банковский баланс. То напряженно думал, что мне с этим теперь делать. То просто вполголоса матерился.

Как же скучно я жил еще год назад. Невыносимо скучно просто!

Потому что у подъезда меня снова ждала Ада.

Явление Ада третье. Судьбоносное.

Я понял, что нахожусь на грани нервного ржача. Поэтому героически молчал. И заговорила первой Ада.

— Егор, я не очень поняла твое послание, но на всякий случай перевела. Но ведь сумма была другой? Гораздо больше? Или я… или меня неверно информировали?

Поскольку в голове у меня по-прежнему варилось что-то совершенно непонятное, я просто молча выудил из рюкзака мировое соглашение — и протянул ей.

У Ады ушло немного времени на то, чтобы прочитать и понять. Она это сделала практически в пару секунд. Видимо, привыкла иметь дело с такими официальными бумагами. Подняла на меня взгляд.

— Значит, я опоздала.

— Да, Ада, ты опоздала.

У меня снова, как и в прошлый раз, мелькнула мысль, что надо развернуться и уйти. Что все сказано. Но я этого не сделал. В конце концов, нам надо еще про миллион поговорить. Я забрал у Ады мировое и медленно убрал его в рюкзак.

— А ты справился сам. Как ты и говорил.

Голос ее звучал глухо. И она снова смотрела не мне в глаза, а куда-то вниз. А я по-прежнему не мог развернуться и уйти.

— Где твой котопес? — почему-то спросил я. А ведь она и в самом деле без своей живой ручной клади сегодня. Ада поняла взгляд — и мне почему-то стало стыдно. Ну что я прицепился к этой собаке? Это личное дело Ады — кого ей заводить в качестве домашнего питомца.

— Я видела, что он тебе не нравится. Поэтому не взяла его.

— А зачем ты вообще его брала? — я продолжал этот абсурдный диалог про собаку, будто это и в самом деле важно. Будто это имеет какое-то значение. — Ты с ним везде ходишь? На работу тоже?

Ада слегка усмехнулась. А я вдруг подумал о том, что характер у нее, конечно… цельнометаллический. Не знаю, смог бы я быть таким спокойным при разговоре со своим ребенком, который меня не принимает и не хочет ничего общего со мной иметь. Впрочем, я никогда не окажусь в такой ситуации. И никогда так не поступлю со своим ребенком.

Как знать… Кто это сказал тихим, едва слышным голосом в моей голове — я понятия не имел.

— Нани — самый близкий для меня… — она кашлянула. — Самое близкое существо для меня. Особенно после смерти твоего… моего отца. — Нани… Отличное имя для мелкого трясущегося недоразумения. — Когда я держу его на руках — мне спокойнее.

— А ты нуждалась в успокоении?

— Когда я шла на встречу с тобой — мне было страшно. Как никогда в жизни.

Что-то стало подниматься во мне. Что-то такое, изнутри, чему я не мог дать название. Я… я боялся этого. И чувствовал, как начинаю дышать глубже и чаще. И смотрел куда-то выше светловолосой макушки Ады.

Я очень хотел спросить: «Почему?». Я не был уверен, что смогу сказать что-то, кроме этого «Почему?». Но я был уверен сейчас абсолютно точно, что Ада поймет, о чем я спрашиваю.

Почему ты нас бросила? Почему уехала? Почему исчезла на долгие годы из нашей жизни? Почему появилась сейчас? Так много «почему», оказывается.

Но я не произнес ни одного.

Возможно, потому, что подал голос телефон. Мне пришло сообщение. В телефоне все на беззвуке, кроме демонов и Леси. И то, и другое — важно. Я вытащил из кармана телефон. Наверное, это и к лучшему. Лучше переключиться на мессенджер, чем произнести хотя бы одно из этих «Почему?».

Сообщение оказалось от Леси.

Кудесница Леся: Егор, у нас отмена.

Я сначала не понял, о чем она. А потом как понял. Это продолжение нашего вчерашнего разговора о ненасытности и ее последствиях. Значит, последствий не случилось.

К лучшему, наверное. Но, если честно, я теперь вообще не понимал, что в моей жизни к лучшему, а что нет. Ну, кроме Леси, естественно.

Гагарин: Как ты себя чувствуешь?

Кудесница Леся: Обезболивающее выпила, все норм.

Гагарин: Меренговый рулет на вечер купить?

Кудесница Леся: И винчик с газиками.

Я убрал обратно телефон и поднял голову. Ада внимательно смотрела на меня. Интересно, какое у меня было лицо, когда я переписывался с Лесей?

— Извини, — зачем-то сказал я. — Девушка мне написала.

— Та самая? У которой кот питается комнатными собачками?

— Угу. Она мне написала, что не беременна.

Я не знаю, зачем я это брякнул. Но отвисшая челюсть и выражение глаз Ады доставили мне извращенное удовольствие.

— А… — она прокашлялась. Заправила прядь волос за ухо. — У вас все настолько серьезно?

— У нас все предельно серьезно.

— Тогда почему она все еще твоя девушка, а не уже твоя жена? Если у вас такие вопросы на повестке дня?

Мне отчего-то вспомнилась Лесина мама с ее допросом про намерения. Заговор у них какой-то, что ли?

— А ты что же? Готова к роли бабушки? — Ада смотрела на меня молча. Похоже, я ее все-таки нокаутировал. — Да ну. Ты и мать никакая, какая из тебя бабушка.

— Говорят, дети — последние куклы, а внуки — первые дети, — и, пока я переваривал эту сентенцию, она сложила руки на груди и вздернула подбородок. — Где мои внуки, сынок?

А вот теперь она мне вломила. Потому что я реально не знал что сказать. Смотрел на нее и думал… Думал о том, что вот эти способность держать удар, упорство, умение ставить цели и добиваться — ну без кривлянья и кокетства у меня такие качества есть — это все у меня явно от нее. И технический склад ума — тоже от нее, бесполезно отрицать очевидное. Я где-то даже читал, что ген интеллекта находится в Х-хромосоме, и если сын умный — то это у него от матери. Я должен сказать Аде спасибо за свои мозги, они достались мне от нее. От этой женщины с цельнометаллическим характером.

Отец был прав. Во мне слишком много от нее.

А она вдруг шумно вздохнула, опустила руки и заговорила.

— Егор. Я, наверное, не с того начала. Так сложилась моя жизнь, что мне со стороны… со стороны денег всегда заходить проще. Но я попробую… попробую по-другому. Скажи, что я должна сделать, что получить хотя бы минимальный шанс на твое прощение?

Она сказал это спокойно. Практически без эмоций. И поэтому, наверное, на контрасте, эти слова произвели на меня такое впечатление. Вот стоит передо мной женщина — успешная и обеспеченная, у которой есть собственный крупный бизнес. И говорит о том, что ей нужен минимальный шанс на мое прощение.

Да просто пиздец какой-то! Заварили кашу, а мне теперь расхлебывай!

— А тебе не кажется, что ты не просто не с той стороны зашла, а нарушила все законы иерархии?

— Что? — Ада смотрела на меня внимательно, даже цепко.

— Ну, ты же знакома с принципами объектно-ориентированного программирования? Инкапсуляция, наследование?

— В общих чертах, — у нее почему-то дернулся угол рта, будто она собралась улыбнуться. Смешно, признаю. Просто вот уже до слез смешно.

— Ты пытаешь выстроить отношения со мной, минуя то, что выше меня по иерархии. Тогда ты предала нас обоих — и меня, и отца. Хочешь наладить отношения со мной — сначала разберись с ним.

Я понятия не имею, кого эти слова удивили больше — меня или Аду.

***

Наверное, все же меня. Потому что она после паузы кивнула.

— Да. Ты прав.

Охренеть. Я, оказывается, умею убеждать эту цельнометаллическую женщину.

— Ну и еще. После того, как ты разрешишь все с отцом, у меня будет еще одно пороговое условие вхождения.

У нее еще раз дернулся угол рта.

— Слушаю тебя, Егор.

— У моей девушки — с которой у нас все предельно серьезно — так вот, у нее есть некоторые проблемы с мамой. Я надеюсь на твой ум и жизненный опыт в решении этой проблемы.

Ада, ничем не выдав удивления, кивнула.

— Я сделаю, что смогу. Нет. Я все сделаю, Егор.

Ну, просто фея-крестная! Я понял, что ресурс разумности и адекватности у меня заканчивается. И что еще чуть-чуть — и я что-нибудь скажу. Например — «Почему?».

— Хорошо. Тогда удачи тебе с отцом. Обидишь его еще раз…

Я понятия не имел, чем я мог бы ей угрожать. Что, если обидишь отца — я никогда тебя не прощу? Я и сейчас не был уверен, что смогу это сделать. Это вообще не про прощение. Это про… про что-то другое. Но думать об этом я сейчас не мог.

А Ада снова кивнула.

— Все будет в порядке, Егор.

Я тоже кивнул и резко отвернулся. И, не попрощавшись, пошел к подъезду. А на полдороге зачем-то остановился и, не оборачиваясь, произнес:

— В следующий раз, если хочешь, бери Нани с собой. Не так уж он меня и бесит.

Про миллион я вспомнил, только перешагнув порог собственной квартиры. Но это теперь казалось мне не самой значительной из стоящих передо мной задач. К тому же, у меня тут же родилось идеальное решение.

Как-то так происходит в моей жизни в последние дни, что деньги — большие деньги — очень стремительно меняют своих собственников. Это и правильно. Деньги — это нечто нематериальное. Это как энергия. Средство, способ. А энергия должна двигаться. Поэтому…

Я вытащил телефон и открыл банковское приложение.

***

LordTeddy: Отче, что это?!

Otche: Это вам на конфетки, дети мои. Всем, кроме Мыша.

LolMouse: Эй, что за дискриминация!

Otche: Тебе нельзя сладкое. Поэтому тебе — на спортзал и спортивную форму. Понь тебя проконсультирует.

NeAdam: Ну как так-то, Отче?.. Мы же хотели как лучше.

Otche: Все в порядке, Сонь. Вы меня реально выручили. Спасибо вам огромное. От меня и от моего Отче. У меня самые лучшие на свете дети. Я немного поправил свои дела. Считайте это авансом. И чтобы в Минске взяли мне золото!

NightNeo: Да, капитан.

HollyPony: Так точно, капитан.

***

Звонок телефона застал меня на выходе из душа. Батя.

— Егорик, мы завтра в семь встречаемся в ресторане. Я столик забронировал, — я молчал, и отец добавил: — Помнишь, мы с тобой собирались отметить?

— Помню, — осторожно отозвался я. Меня что-то смущало в том, что я слышал. Не в словах. Голос отца был какой-то странный. Кажется, я у него такого тона никогда не слышал. Будто вибрирующий от того, что отец пытался сдержать.

— Ну вот и хорошо! Не забудь одеться прилично. Мама будет с нами.

И вот тут я осел на стул. Такая простая фраза. Четыре слова. Мама будет с нами. Для многих людей — да для большинства — она прозвучала бы совершенно обыденно. Для меня же она звучала примерно как: «Егор, бери свой звездолет, мы летим на Марс».

Мама будет с нами. Ну, Ада… Ну, батя…

— Егорик, ты тут? — забеспокоился в трубке отец.

— Тут, — хрипло отозвался я. — Ресторан-то какой?

***

Лесе пришлось под меренговый рулет и винью верде снова выслушивать меня. Она для меня прямо как кабинка для исповедования. Я в кино такие видел. Мне, правда, каяться не в чем было. Но вот выговориться — необходимо. А еще было необходимо разобрать диван и применить его по прямому назначению. Только это мне сегодня не светило. Но я все равно убедил Лесю остаться у меня на ночь. Правда, предварительно мы сходили к ней. Я кормил и начесывал Кефира, а Леся делала необходимые ей гигиенические процедуры. А потом мы вернулись ко мне. И уже лежа в обнимку с ней на разобранном диване, я вспомнил, что рассказал Лесе не все.

— Лесь… — я уже привычным движением дунул в ее кудряшки на шее. Они поежилась и негромко рассмеялась. — Я завтра встречаюсь в ресторане с отцом и… и с Адой. Хочешь пойти с нами?

Она молчала. Молчала так долго, что я начал беспокоиться. А потом заговорила.

— Знаешь, мне кажется, я там буду лишняя. Это же ваша… семейная встреча. Тем более — первая. Когда вся семья.

Она была права. По сути — права. Я и сам-то вообще не мог представить, чего ждать от этой встречи. Хрен его знает, как все пойдет. И лучше будет, если мы и в самом деле проведем ее втроем — после стольких лет. Впервые, как сказала Леся. Она все сказала правильно. По сути. Но формулировка мне не нравилась.

Я прижал ее плотнее к себе, переплел пальцы наших рук.

— Ты — моя семья, Лесь, — она замерла в моих руках, кажется, даже дышать перестала. А я вдруг уверенно добавил: — Лесь, выходи за меня замуж. Будем жить как все. Штамп в паспорте и все такое. Я Кефира усыновлю. Ипотеку возьмем, — добавил мечтательно.

Леся всхлипнула.

— А ипотеку-то зачем?

— А я не знаю! — беспечно отозвался я. Меня охватило чувство необыкновенной легкости. С так и не отпустившим меня ощущением всемогущества это было совершенно убойное сочетание. — Все берут — и мы возьмем. Или что там еще женатые люди делают?

Леся шумно выдохнула, повернулась и крепко обняла меня за шею.

— Любят друг друга.

Я ответно обнял ее и прижался щекой к щеке.

— Это главное, согласен.

***

— Лесь, ну какой галстук, ты чего?!

— Ну, тогда смени футболку. Или лучше надень рубашку.

— Они все мятые!

— Я поглажу. Где у тебя утюг?

— У меня его нет.

— Как ты живешь без утюга?! — Леся выудила с полки голубую льняную рубашку. — Я схожу к себе, поглажу.

— Лесь, это лишнее! — она лишь сверкнула на меня глазами, а потом взяла с полки еще и джинсы. — Леся, кто гладит джинсы?!

— Марш в душ!

Вот такая она, женатая жизнь. Я мылся под душем и улыбался.

В общем, Леся собирала меня на встречу с родителями, как на свадьбу, наверное.

Ну что ж. Будем считать это репетицией. Кстати.

***

Я категорически запретил себе думать о том, как все это будет проходить. Толку-то? Буду наблюдать и действовать по ситуации. Что еще остается?

Батя сиял как начищенный самовар. Я только в общих чертах представлял себе, что такое самовар, ни разу не видел вживую, но в голову пришло именно это сравнение. Ада рядом с ним смотрелась… вот вообще иначе. Я в первый раз видел, чтобы человек так изменился от присутствия рядом другого человека. То есть, если смотреть по отдельности — это была та же самая Ада. Выше среднего роста, худая, резкие черты лица, каре это ее как бритвой срезанное. Но в целом — вообще другой человек. Она словно сбросила несколько десятков лет и выглядела рядом с отцом как юная девочка.

В общем, семейная встреча началась с сюрпризов.

Заказ делал отец, а я сидел, помалкивал и наблюдал. За молчаливой Адой в роли робкой чуть ли не школьницы. Думал о всяком разном. Например, о том, что ресторан отец выбрал весьма не дешевый. Мне такие места привычны, а ему? Кольнул вдруг укол совести. Сколько раз я бывал в таких местах с подружками, но ни разу мне не пришла в голову мысль посидеть в хорошем месте с отцом. Все деньги я тратил на себя и свои прихоти. Я считал, что имею на это право — это мои деньги, я их заработал. Отец, в конце концов, ни в чем ни нуждался, сам себя обеспечивал. Вот именно, обеспечивал. Пока ты, Егор Юрьевич, с жиру бесился.

Мысли были с одной стороны, не самые приятные. А с другой — я точно знал, что теперь в моей жизни все будет по-другому. Только не очень представлял пока — как.

Отец хлопотал вокруг нас, как наседка. Подливал вино, уговаривал меня попробовать рулетики, то и дело бросал на Аду взгляды, которые я иначе как влюбленными и назвать не мог. Наверное, и я так же на Леську смотрю. Но ведь отцу… пятьдесят. А что, в пятьдесят люди не могу любить?

Но не Аду же!

Любовь не спрашивает. Она просто приходит и берет тебя. И кого-то еще. Сталкивает вас лбами, высекает искры. Смотрит. Как это все вспыхивает, загорается. А дальше все, ребятки. Разгребайте сами.

Я вообще не ожидал, что на меня нападет такая лютая философия от того, что я увидел своих родителей вместе. Но чем дальше, тем глубже меня это засасывало. Я пытался сбить этот настрой, задав себе сакраментальный вопрос: «За чей счет банкет?». Вот придет момент платить по счету — а он будет немаленький — кто это сделает? Я могу оплатить, не вопрос. И Ада тем более сможет. Но вдруг понял, что это сделает отец. Что он будет голодать, что он возьмет взаймы у коллег, он… он сделает все, что угодно, но сегодня он привел свою семью в ресторан. Сам. И горд и счастлив от этого.

А мне-то почему так горько?

Я молчал, ел, пил, отрешенно слушал рассказы отца обо мне. Про мои успехи в школе, про красный диплом, про что-то еще, чего я сам не помнил. Ни на батю, ни на Аду сил смотреть у меня не было. Одно я знал точно. Хорошо, что я не взял с собой Лесю. Я бы не хотел, чтобы она видела меня таким.

Таким ни-ка-ким.

— Егор, пригласи маму потанцевать.

Я словно очнулся. На маленькой сцене и в самом деле расположились музыканты. Клавишник за синтезатором, гитарист, девушка у стойки микрофона. Она запела что-то приятное, мелодичное, узнаваемое. Я резко встал и протянул руку Аде.

— Пойдем.

Как я сам себе говорил перед встречей — наблюдать и действовать по ситуации? Нанаблюдался я уже выше крыши. Теперь пора действовать. Хотя представить себя и Аду двигающимися под медленный танец в ресторане — это мне даже в голову не могло прийти. Все-таки с фантазией у меня не очень. Технический склад ума. Как и у женщины рядом.

Она смотрела мне куда-то в плечо. Ее спина под моей ладонью отчетливо дрожала. И оказалось, что вот он, настал тот самый момент, когда я вдруг выпалил на одном дыхании:

— Почему?!

Она вздрогнула. Светлая макушка шевельнулась, будто Ада собралась поднять голову. Но вместо этого опустила ее еще ниже.

Наверное, продолжала звучать музыка — потому что кроме нас на небольшом танцполе были еще пары. Но нас вдруг окутал какой-то кокон, который отгородил двух людей от всего мира.

— Если ты думаешь… — начала она хриплым, практически неузнаваемым голосом. — Если ты думаешь, что у меня есть готовый, все объясняющий ответ…

Она замолчала.

— Я ничего не думаю.

— Я была молода, совсем девчонка. Я… я выросла без матери, она умерла, когда мне было шесть… Папа… папа любил меня, но был очень требователен ко мне… Он… он… он… — Ада вздрогнула всем телом, так, что мне даже стало страшно. От силы этого неконтролируемого движения.

— Он заставил тебя? Увез силой?

Ада замерла. А потом вдруг остановилась и резко подняла голову. От ее взгляда я похолодел. Он был яростным. А ярость цельнометаллической женщины — это вам не шутки.

— Нет! — отчеканила она. — Никто меня не увозил силой, не опаивал, не лишал воли. Никакой гребанной мелодрамы, Егор. Я просто позволила себя уговорить. Потому что была слишком подвержена влиянию своего отца. Потому что струсила. Потому что оказалась слабой. Потому что не нашла в себе силы бороться за то, что мне дорого. Я оказалась слабой, безвольной, молодой дурой. Я совершила ошибку, за которую буду расплачиваться всю жизнь. Потому что потеряла самого дорогого для меня человека. Тебя, Егор.

Она резко развернулась — и быстро пошла к выходу.

— Ты куда?!

— Курить.

Я какое-то время стоял как дурак на танцполе. Оказалось, что музыка смолкла. Оказалось, что на танцполе я стою один.

— Погоди, я тоже хочу курить! — непонятно кому сказал громко я. И ломанулся к выходу из ресторана.

На улице около ресторана Ады не было. Черт, куда она могла подеваться?!

Я обнаружил ее у служебного входа в ресторан. В компании мусорных баков. И ни хрена она не курила. Она рыдала.

Вся из себя такая успешная, с высокодоходной ИТ-компанией, с бриллиантами в ушах, с «мерседесом» — Ада рыдала в паре метров от мусорных баков, уткнувшись лицом в шершавую стену ресторана.

Я ни разу в жизни не видел, чтобы люди так плакали. Громко, захлебываясь, трясясь всем телом, подвывая, делая такие шумные вздохи, что, кажется, вот этот вдох будет сейчас последним. Мне стало страшно.

Это истерика. Вот точное слово.

— Ада… — тихонько позвал я ее. Она словно не слышала меня, потому что ничего не поменялось. Она продолжала трястись, уткнувшись лицом в стену и издавая эти страшные звуки. Я протянул руку и осторожно коснулся ее плеча. — Ада…

Она еще громче взвыла, потом зашипела.

У меня было полное ощущение, что Ада сошла с ума.

Нельзя цельнометаллическим женщинам плакать. Они от этого могут заржаветь. И сломаться.

Я выдохнул — так шумно и громко, что на какое-то время перекрыл звуки, которые издавала Ада.

— Мама…

И ни-че-го не произошло. Я тут, можно сказать, внутренний переворот совершил. Произнес слово, которое, как я был уверен, я никогда не скажу. И что? И ничего.

Она продолжала рыдать.

— Мама… Мам… Мам, ну чего ты…

Ничего не менялось. Такое ощущение, что она меня не слышала. И даже стала рыдать еще громче. Еще отчаянней. И трястись она стала еще сильнее.

Я понятия не имел, что делать в таких ситуациях. Как прекращают женские истерики?! Что можно сделать, если она тебя просто не слышит?! Что бы ты ни сказал — не слышит?! Если только проверенным способом…

— Мама, дай миллион, — ноль реакции. — Мама, дай два миллиона. Мама, дай десять миллионов. Мама, я хочу жениться, дай денег! Мама, у меня сифилис! Мама, я гей!

У меня кончилась фантазия. Ада продолжала рыдать. И тут я вдруг заорал во всю глотку:

— Мама, прекрати истерику, ты пугаешь ребенка!

И именно в этот момент она внезапно затихла. В наступившей оглушительной тишине я дернул ее за плечо, развернул — и прижал в себе. Она замерла, стояла, словно парализованная, только дышала тяжело-тяжело, будто кросс пробежала.

А потом медленно-медленно подняла руку. Высоко. И погладила меня по голове. Я крепче сжал руки. В парадоксальном желании удержаться за нее, за эту тонкую женщину. Потому что у меня резко закружилась голова.

— Не плачь так больше. Мне страшно.

— Не буду.

— Ты правда куришь?

— Сигареты остались в сумочке.

— Я принес.

Мы оба вздрогнули.

Рядом с нами стоял отец. В руках у него на самом деле была сумочка Ады.

— Пообещайте мне, что бросите курить.

Мы, не сговариваясь, кивнули.

А потом я дрожащими руками курил, а мама тихонько всхлипывала в плечо отцу. Я задрал голову и нашел на черном небе яркий красный Марс. Ну, где там мой звездолет?

Похоже, пора лететь.