Глава 14 · Подвиг

Придумывать, где Любе жить, не пришлось. В тот же день к нам заглянула Илона Анатольевна и чуть ли не за руку отвела Любку домой. Вечером отзвонилась и отчиталась, что все в порядке: Любкина мать уже не против учебы дочери в другом городе, но заявила, что это блажь, и палец о палец не ударит, чтобы ей помочь. Уж не знаю, какие классная привела аргументы, чтобы такую бабищу укротить, но они решили ехать в Курганнинск на автобусе в среду. Дольше тянуть нельзя.

Можно было съездить туда и одним днем, но Илона Анатольевна захотела погостить у сестры в большом доме, Любку решила оставить рядом — видимо, до тех пор, пока ее мать не перестанет бесноваться, и, чтобы подопечная пообвыклась.

Однако провожать Любу вызвались все, будто она не на неделю пропадает, а на весь учебный год.

Поскольку нормальных вещей у нее не было, гуманитарный сбор я объявил уже во вторник, и девчонки принесли старые вещи, которые они больше не носили, получились две большие сумки — от Лихолетовой, Алисы и Гаечки, Саша принесла самую большую сумку, а также Наташа разрешила отдать все, что осталось у мамы.

Любка сначала отказывалась брать, потом разрыдалась и долго сидела, закрыв лицо руками. Подозреваю, она не расстроилась, а наоборот, наша забота ее растрогала. Интересно, если бы ее с малых лет учили вести себя на людях, взаимодействовать с ровесниками, она все равно была бы такой неприспособленной и дикой? Думаю, нет.

С минуту к ней боялись подходить, чтобы не спровоцировать истерику. Но мое предположение оказалось верным. Наплакавший вдоволь, Любка молча сгребла в объятия ошалевшую Гаечку и пробормотала:

— Спасибо. Вот просто… от души.

Потом парни вышли, и началась примерка.

Когда мы вернулись, оказалось, что ей мало что подошло. В Наташины вещи она не влезла, как и в Алисины. Лихолетова была на два размера шире Любки. Старые Гаечкины вещи были велики — Саша-то здорово вытянулась и похудела.

Но пару блузок Любка отложила, двое штанов и оранжевое платье, сшитое мамой, которое Наташка не любила, но Желтковой оно подошло. Также девчонки ей отдали носки, я нашел непроданные Наташкой трусы и пополнил гуманитарный груз. Что плохо — не было обуви и зимней одежды — ни ботинок, ни самой захудалой курточки.

— Ничего, — сказала Лихолетова. — Вернется — на постеры ее посадим, заработает.

И вот мы стоим на автовокзале, вяло просыпающемся в полседьмого утра, ждем Илону Анатольевну и Любу. Людей пока мало, все сонные и неповоротливые. Вон торговец покатил тачку в сторону центрального рынка. Тачка поскрипывала колесами и спотыкалась на выбоинах.

Мы могли бы не приходить, Илона и без нас отлично справилась бы, но каждый понимал: для Любки сейчас особенно важно видеть, что она нужна, ее судьба нам небезразлична.

Нет только Димонов и Кабанова. Ну и Тимофея, который с Любкой познакомился совсем недавно. Даже Гаечка здесь, которая изначально была категорически против Любки, а потом прониклась.

— Вон они! — воскликнула Лихолетова, указывая на пешеходный переход вдалеке.

Все повернулись. Обнаружив, что замечены, лучшая в школе учительница и худшая выпускница ускорились, Любка побежала впереди и на остановку прибыла совершенно счастливая, осмотрела нас, обнялась с Гаечкой и Лихолетовой и погрустнела. Илона, подошедшая чуть позже, сказала:

— Ребята, спасибо, что пришли, очень приятно и неожиданно.

Меня накрыло ощущение, как когда Наташка уехала: как будто гнездо опустело. Любка, хоть и была нашей ровесницей, воспринималась как младшенькая, за которую душа болит.

Обнимая ее и похлопывая по спине, Лихолетова говорила:

— Ну что, Люба, приедешь, будешь нас на лошадях катать!

— Буду, — кивала Люба и озиралась, будто искала кого-то.

Чем ближе отправление автобуса, тем грустнее становилась Люба. И куда ее радость подевалась? Что ее тревожит? Спрашивать я не стал, подумав, что это просто страх перед новой жизнью.

— Опачки! — воскликнул Памфилов, указывая на переход. — Мотать мой лысый череп, кого я вижу!

С огромным букетом к нам спешил Чума. Люба его увидела — и будто тучи над ней разошлись, и брызнуло солнышко. Илона Анатольевна насторожилась. Убедившись, что не опаздывает, Юрка сбавил скорость и стал вышагивать важно, с достоинством — наверное, он думал, что выглядит солидно. На деле же смотрелось наигранно и забавно.

— Горько! — заорал Памфилов, пуча глаза, но получил тычок в бок от Ильи и замолчал.

Ничуть нас не стесняясь, Юрка прошагал к Любе. Протянул ей букет роз. Там были и белые цветы, и желтые, и цикламеновые чайные розы, на которых еще не высохла роса.

Видимо, Юрка проснулся до рассвета, дезертировал из лагеря и занялся мародерством, проредил чью-то клумбу. Скоро в лагере подъем, и бедная Нина Игоревна поседеет, не обнаружив его в кровати, а потом Юрку отправят домой, ведь это его не первый залет.

Зардевшись, Люба приняла букет, прижала его к себе, ее ресницы задрожали.

— Спасибо, Юра!

Юрка расцвел, как те розы, ему было плевать на ругань Нины Игоревны и на то, что цветы в дорогу не дарят — они завянут, пока их довезут. Главное — сам широкий жест!

Люба краснела, бледнела, дышала часто и тяжело, то и дело утыкаясь носом то в один цветок, то в другой, и смотрела на Юрку влюбленными глазами, как недавно смотрела на меня. Столько обожания было в ее взгляде, столько щенячьего восторга! Весь этот восторг — весь его, Юркин, никто и никогда им не восхищался. И вот они мысленно парят уже вместе, будто птицы, поймавшие восходящий поток. У него есть то, что нужно ей, у нее — то, что нужно ему.

А у меня ничего нет и одновременно есть все. Стало горько от осознания оторванности от времени, от друзей. Чужие знания и опыт не дают мне взлететь, не дают наслаждаться первыми чувствами. Меня интересуют женщины, которым моими не быть еще лет пять. А организм-то твоего требует, но разум не дает ему развернуться.

Подъехал бело-красный «Икарус», туда погрузились четыре пассажира, Любка бросилась к девчонкам обниматься по второму кругу. Денчик тоже ее обнял, а вот на меня она предпочитала не смотреть. Как только наши взгляды встречались, Люба виновато отводила глаза — думала, что ее новая любовь меня расстроила.

Илона Анатольевна встала на ступеньку автобуса, с дорожной сумкой и Любкиным букетом в руках, и позвала:

— Люба, давай скорее! Трогаемся.

Напоследок Любка метнулась к Чумакову, ткнулась губами в его щеку и побежала к автобусу. Как только она вошла, он закрыл дверцы и поехал. Люба прижала ладони к стеклу. Юрка убрал за ухо чуб и рванул за автобусом, будто пес, брошенный хозяином. Пока автобус катился медленно, Юрка бежал с той же скоростью, припечатывал пятерню к стеклу, махал Любке.

— Вот это любовь! — умилялась Лихолетова и по-девичьи завидовала, ведь на ее глазах Чума ради Любки совершил подвиг, а какая девушка не мечтает о подвиге? Наверное, Раиса сейчас мечтала о Тимофее, который пригрелся у Наташиного огня, но ему там ничего не светит.

— Ну Чума дал жару! — сказал Илья.

Когда Юра подошел к нам, Гаечка встретила его фразой:

— Мир да любовь!

Он самодовольно ухмыльнулся. Я сказал:

— Юрка, гнал бы ты в лагерь. Семь утра, полчаса до подъема. Может, успеешь, и не спохватятся, что тебя нет.

— Да и хрен на них! — самодовольно махнул рукой он. — Что со мной будет?

— Ты дурак? — не выдержал Илья и покрутил пальцем у виска. — Тебя домой отправят!

— Никто не отправит, — отмахнулся он. — Я сбегу.

— Ментов подключат, — сказала Гаечка.

— Я столько нычек знаю…

Я молча взял Юрку под руку и отвел в сторону, потому что он иначе так и будет хорохориться перед одноклассниками.

— Юра, включи мозги. Нина за тебя отвечает, ей плевать, самостоятельный ты или нет. Ей совершенно не надо, чтобы кто-то делал ей нервы. Ты хочешь, чтобы она от тебя избавилась? Хочешь сбежать, чтобы Алла Васильевна искала тебя с собаками и ментами и нервничала? К тому же ты меня подведешь, я поручился за тебя дрэку. Он тебя брать не хотел. А теперь представь: Люба приедет через пять дней, а ты в Москве. И что ты кому докажешь?

В голове Чумы что-то щелкнуло, и самодовольное лицо стало растерянным.

— Погнали в школу, пока не поздно, — предложил я и кивнул на мопед.

— Погнали, — согласился Юрка и крикнул нашим: — Ну че, братва, мы поехали!

Ден сжал кулак.

— Гони, Ромео, гони!

Я обратился к Илье:

— Проводишь народ ко мне? Сегодня бабушка привезет новую партию товара, там должно быть много интересного.

— И кассеты? — улыбнулся молчавший ранее Мановар.

— Кассеты в первую очередь, — сказал я, заводя мотор.

— Ты жестокий, — упрекнула меня Гаечка, потому что я не сказал им, что там конкретно.

А как я скажу, когда Наташа — девушка с фантазией, описать может одно, а на деле получится совсем другое. Но я подозревал, что ребята будут довольны сменой ассортимента, все-таки дед — человек пожилой, у него иное представление о прекрасном, чем у нас.

Чума устроился сзади, бедный Карп натужно зарычал и повез двух кабанов. Ехали мы медленно, потому что и я был немаленьким, и Чума весил, как взрослый. Спасало только то, что не надо было подниматься в горку: уклон был минимальным, а потом через всю Николаевку мы катились вниз.

Я не останавливался и не оборачивался, но ощущал, что Чума кайфует.

— Дашь прокатиться? — едва расслышал я его вопль и ничего ответил, подумал только: «Сначала выживи после Ниночкиного раздолбежа».

Подъехав к школьным воротам, я снял шлем и спросил:

— Тебя подстраховать?

Чума мотнул головой, тоскливо косясь на ворота. Слез с мопеда и поплелся — сутулый, с опущенной головой.

— Эй, — позвал его я, он повернулся. — Если тебя уже хватились, скажи, что рано встал, шатался по двору, встретил меня и вышел поболтать. Я тут, если что.

Он кивнул, чуть оживившись, и исчез за воротами. Я остался, готовый подтвердить его алиби, прислушался. Ветер донес раздраженный женский голос, слов было не разобрать. Ясно, Нина Игоревна обнаружила пропажу. Подозревая, что воспитатель сейчас выйдет, придания ситуации достоверности, я сел на корточки и сделал вид, что изучаю бачок мопеда. И вовремя, потому что напротив ворот остановились «Жигули» директора.

У кого каникулы и отпуск, а наш дрэк, похоже, каждый день приезжает к подъему. Вот неугомонный, а ведь ему уже под семьдесят!

— Мартынов! — воскликнул он. — Ты чего не дома?

— Дела, Геннадий Константинович, — ответил я.

— Деловар, — одобрительно проговорил дрэк, открыл ворота, уселся за руль и покатил по школьному двору.

За рокотом двигателя я не слышал, как Нина Игоревна отчитывает Чуму, но, когда дрэк припарковался, понял: ее голос стал громче. Что-то забормотал директор, донесся возмущенный возглас Чумы. После того, как вмешался дрэк, голос Нины начал стихать, стихать — видимо, Юрка прикрылся мною, Нина ему не поверила, но директор подтвердил, что я действительно здесь, и она успокоилась.

Думал, сейчас выйдет проверять, не соврал ли он, но нет, грозовые тучи над буйной головой Чумы рассеялись. Ромео спасен.

Когда я приехал домой, вся толпа уже ждала меня в прихожей, окружив две огромные клетчатые сумки, они были гораздо больше, чем обычно. Но без моего ведома никто их открывать не рисковал. Боря тоже вился вокруг, ощупывал и чуть ли не обнюхивал товар.

— Ну наконец-то! — обрадовалась мне Гаечка. — Мы тут все извелись. Давай, открывай!

— Даю десять тысяч рублей, и не будем крутить барабан! — сыронизировал Памфилов.

Мановар сидел как на иголках, его ноги отбивали дробь. Я не стал мучить друзей неведением, открыл первую сумку. Там оказались кепки, шляпки, панамы. Девчонки принялись их распаковывать и мерить. Ден одну с орлом водрузил на голову и замахал длинными руками.

Мое внимание привлек лежащий на дне сверток с надписью: «Павлу от деда». Судя по форме, это обернутая пленкой коробка, довольно большая. Я вытащил ее.

Большая и тяжелая.

Что это значит, и почему дед ничего мне не сказал?