Глава 9 · Пятнадцать минут счастья

Видя, как к нам тянутся москвичи, желающие приобщиться к подводному миру, я обратился к друзьям:

— У кого есть маска, подходим вот сюда.

Ко мне шагнули Димоны, Егор, я взял ласты Дена и отдал Мановару, у которого была только маска. Гаечка вручила мне свои наборы и шепнула, глядя на собирающуюся вокруг толпу:

— Извини, я пас. Вчера мне хватило.

— А лошадей позлить? — прищурился я, смотри, они к нам собрались.

Гаечка злобно улыбнулась. Я глянул на собравшихся москвичей: и младшие подошли, и наши ровесники, парни и девушки, мальчики и девочки, рты раскрыты, глаза горят. Раскинув руки, я шагнул вперед, отгоняя их:

— Э-э, погодите, нам надо распределиться. — Я посмотрел на Дена. — Есть еще один набор, на взрослого. Подстрахуешь?

— Давай я, — улыбнулся Илья.

Итого четыре набора с ластами, две маски.

— Саша, ты с младшими девочками, — распорядился я, она кивнула, косясь на своих обидчиц, вставших за спинами желающих.

Наконец москвичи дождались своего часа, я повернулся к ним и скомандовал:

— Строимся в шесть очередей. Девушки отдельно, кто плохо плавает, тоже отдельно, вот сюда. Если обманете — дисквалификация. — Я глянул за спину и сказал нашим: — У кого маски и ласты, строимся здесь. — И снова обратился к москвичам: — Девочки, это Саша. Плохо плавающие — к Диме, — я похлопал Чабанова по руке. — И второму Диме, у них маски без трубок, это попроще. Кто хорошо плавает, ко мне, я — Павел, и к Егору, вот он. Старшая группа — к Илье. Если вдруг кто-то не успеет сегодня, завтра поплаваете. Ян, вот тебе свисток, как только мы войдем в воду, засекай пятнадцать минут.

— Так долго ждать! — закатила глаза взрослая Оля из моей группы, которая попала к Гаечке и стояла десятой.

— Я могу завтра с ними поплавать! — прогудел на ухо незаметно подкравшийся Тимофей, который решил к нам присоединиться.

— И я могу, — вызвался Илья.

Дети разбились на шесть очередей, самая длинная выстроилась к растерянной Гаечке. Лошади поняли, что придется к ней обращаться, и повернули назад.

— Запомнили своих инструкторов? Хорошо. Инструкторы, теперь ищите удобное место, где поменьше камней. На глубину не ходить никому.

— И мне? — разочарованно спросил Саня-пловец. — Я умею — с ластами!

— И тебе. Море коварное. Когда посмотрю, как ты плаваешь, буду решать

Дети уже плескались, баламутя воду, визжали и брызгались, и море казалось скорее бело-пенным, чем голубым, а в роли буйков выступали три воспитателя, стоящие по грудь в воде и обозначающие границы дозволенного.

Первым я взял Санька, мы вошли в воду по колено. Демонстрируя осведомленность, Санек поплевал в маску, ополоснул ее и надел, убрав волосы из-под резинки, чтобы не затекала вода. Что поделаешь, это в будущем множество средств от запотевания — антифогов, сейчас самое действенное — слюна. Я похвалил его и рассказал, как обращаться с трубкой, на будущее — как продуваться. Санек надел ласты и под моим присмотром погреб туда, где поглубже, все время оборачиваясь, чтобы я не отстал. Вода была кристальная, какая редко бывает летом, и нашествие москвичей пока не взбаламутило ее.

Вскоре над поверхностью замелькали трубки ныряльщиков и головы инструкторов, то есть наших. И еще плюс немного к репутации с ними: с нами можно на глубину! Не далеко-далеко, но хотя бы там, где по грудь.

— Чумаков! — разнесся крик Нины Игоревны. — Юра Чумаков! Немедленно вернись в зону купания!

Чума отплыл метров на двадцать от берега — выпендривался, показывал, что он тут самый дельфин, и то ли не слышал воспитательницу, то ли игнорировал ее крики, а она, бедолага, голос себе сорвала, аж захрипела. Старшие смотрели на него с завистью, но не рисковали повторять подвиг.

Рядом с моим Саньком плавала глазастая Юленька, ныряла, извиваясь, как змея, и ее медные волосы колыхались, будто водоросли, и жемчугом переливались под водой пузырьки выдыхаемого воздуха. Санек плескался вокруг нее, вспенивая воду, как маленький катер, и за ним тянулся белый след. Появился — исчез — появился, извергая воду из трубки, будто кит. Вскоре они стали нарезать круги сперва вокруг меня, затем вокруг Гаечки, которая напрягалась поначалу, а потом расслабилась и присоединилась к ним. Я остался наблюдать — кто-то же должен следить за их безопасностью.

Сколько было счастья! Просто море счастья!

Вот они, бегущие по воде круги от брошенного мною камня. Сотни кругов! Время на таймере убежало далеко вперед, значит, эти ребята здесь обретут что-то важное, способное изменить реальность потом. При мысли об этом стало радостно.

Ко мне подплыла Любка, встала на камень, поросший бурыми водорослями — темная футболка облепила бедра. Я проследил направление ее взгляда и предположил, что она наблюдает за Чумой.

Не сводя глаз с Санька, я спросил у нее:

— Люба, как ты это сделала?

— Что? — улыбнулась она, на меня не глядя.

— Остановила собак. Они бы нас разорвали. И не побоялась же!

Любка перевела на меня взгляд и дернула плечом.

— Я просто сказала им, чтобы они успокоились, они послушались. Как… не знаю. Само получилось.

— Ты надумала, куда поступать?

Она мотнула головой.

— Мама говорит, что мне никуда не нужно. Еще немного погуляю и пойду на виноградник.

— А сама как считаешь? Нужно или нет?

Люба равнодушно пожала плечами, и я продолжил:

— Мне кажется, это неправильно. Тебе нужно выучиться на жокея, должно отлично получиться.

— Нет, я в музыке не понимаю, — вздохнула Любка, подумав, что я имею в виду ди-джея.

Бедная, она даже не знает, кто такой жокей!

— Жокей — это тот, кто участвует в скачках, ну, на лошадях гоняет, готовит их к соревнованиям, тренирует. Ты умеешь ездить верхом?

Глаза Любки распахнулись, она оживилась и похорошела.

— А разве на такое учат?

— Ну конечно. Представь, будешь общаться с лошадьми, они точно тебя послушаются, даже самые вредные. И не дрессировать их, а именно тренировать!

— Да! Мне хотелось бы, — мелко закивала она. — И еще хотелось быть дрессировщицей. Но где такому учат? Наверно, надо одиннадцать классов… Еще ж можно собак дрессировать, у меня получается, ты видел! Паша! Можешь узнать, где такое есть? Я бы пошла. Но если сдавать математику, я не смогу. В нашем городе такого точно нет. Узнаешь⁈ Я хочу тренировать лошадей!

Она вытянула шею и мечтательно закрыла глаза, видимо, представляя себя в жокейской форма, да на резвом скакуне, несущемся по кругу стадиона под рев и овации зрителей.

— Узнай! — она жадно вцепилась мне в руку. — Пожа-алуйста!

И правда — где-то ж учат на жокея. Эта профессия сделала бы Любку счастливой и, возможно, принесла бы ей известность. Пока подобные профессии никому не нужны и поступить в профильный техникум проще простого, но пройдет лет пять… Да что там, несколько лет пройдет — заведутся и в нашей стране любители конного спорта, построят себе конюшни с племенными скакунами, и им понадобятся толковые сотрудники.

— Узнаю, — пообещал я, разжимая ее пальцы на своей руке.

Темная точка Чумы начала стремительно приближаться.

И тут воспитательница третьего отряда, с которой я не успел познакомиться, ахнула и ринулась в воду. Донесся утробный рев, такой, будто кита ранили под водой. Ныряльщик, подопечный Мановара, изверг фонтан воды из трубки и погреб к берегу, оставляя пенный след и трубя, как слон. А, нет, Егор просто рванул на перехват. Сверкнул перламутровый купальник Гаечкиной Юленьки, а сама Саша растерялась, остолбенела с выпученными глазами. Из воды выскочил Саня-пловец и заорал:

— Эй! Ты чего, Юль⁈

Воспитательница и Мановар кинулись ее спасать, но Егор поскользнулся на камнях, а воспитательница просто не успевала. Поддавшись панике, я рванул наперерез Юле, но сообразил, что помощь ей не нужна, она точно не тонет, просто чего-то испугалась и трубит, как слон.

Девочка выскочила из воды ракетой, поскользнулась, упала. Маска съехала, и Юля заорала сквозь слезы, кривя рот, как маленькая:

— Там медуза! Ы-ы-ы! Ы-ы-ы! Да пошла она! — и шлепнула ногой по воде, ласт на ней не было.

Где-то я уже слышал подобный гудок парохода и видел, как развивали крейсерскую скорость от столкновения с корнеротом. К девочке подбежал Ян, который на берегу с другими желающими строил крепость из камней, у каждого отряда была своя крепость.

Подбежавшие вслед за ним мальчишки сложились от смеха. Воспитатель помогла девочке выйти. Юленька отдала маску пританцовывающей от нетерпения вредной отличнице Ие Киселевой, размазала слезы, скривила рот и пожаловалась:

— Огромная, синяя, со щупальцами, как в учебнике!

— Они не опасные! — авторитетно заявила Ия и ступила в воду, Гаечка протянула ей руку, поглядывая на обидчиц.

Лошади интереса к маскам не проявляли, зато толпой плыли за Тимофеем.

— Пф, стадо на вольном выпасе. Ты видел, какие они? — прошептала мне Гаечка. — Вроде не толстые, но, как бройлеры. Фу. Чтоб их Антоха до икоты завтра загонял! И ведь пойдут фильм смотреть в кинозал, который мы мыли! И в спортзале спят, который мы красили. Бесят! И воспитатель на них не орет за то, что заплывают далеко, а на Чуму орала. Нечестно.

Я промолчал. Ия плавала так, будто в маске родилась, но следить за ней все равно надо.

Оставшийся на берегу Ян свистнул, извещая, что пятнадцать минут истекли, но Санек продолжал нырять, не замечая мои знаки. Пришлось нырять ему навстречу и скрещивать руки — все, мол, время вышло.

О, сколько боли было на его лице!

— Как мало времени, — жаловался он, со снятой маской гребя на берег. — Я видел краба! Он спрятался под камень, и я не смог его достать.

— Ничего, еще успеешь.

Я вылез на берег, чтобы протереть маску спиртом, которым головки магнитофона чистил, и трубку прополоскать — все-таки нехорошо сразу ее кому-то давать после чужой слюны.

Моего второго подопечного звали Андрей, тот самый гитарист — очень утонченный юноша с волнистыми волосами по плечи, тонкими чертами лица, музыкальными пальцами. Как такому сказать, что в маску надо поплевать? Его же стошнит.

Я нашел взглядом Любу. Она стояла на том же камне и хохотала, глядя, как Чума делает себе усы из бурых водорослей, сует водоросли под мышки, говоря:

— Я грузын, завут Гоги!

Собравшиеся вокруг дети тоже смеялись. Но радость их длилась недолго, потому что нагрянула рассвирепевшая альбиноска Игоревна, попыталась схватить его за ухо, но он увернулся.

— А ну живо на берег, грузин! И в воду больше ни ногой.

— Но почему? — возопил он. — Я на море вырос, вон как плаваю!

Однако, видя, что Нину Игоревну трясет, погреб на берег. Прежний Чума ее и ударить мог. Все-таки есть прогресс!

Любка последовала за Юрой, футболка раздувалась в воде, как огромная бурая медуза. На берегу она потащила его к своему полотенцу, показывая маску, которую мы забраковали. Чума взял ее, но в море идти не рискнул, решил подождать, пока гнев Игоревны ослабеет.

Самышкин плавал брезгливо, неохотно, словно его кто-то заставлял. Не выдержал через пять минут и передал снаряжение следующему счастливчику.

Два часа пролетели, как один миг. На берегу выросла метровая полукруглая стена из морских камней, за которой дети прятались от солнца.

Мы собрались еще немного понырять, когда москвичи отправятся на обед, но они так раздухарились, что оттягивали момент ухода, и пришлось их сопровождать. К тому же Гаечка заинтриговала письмами — во множественном числе. Значит, интервью Тимофея все-таки дало отклик, мы показали американскую мечту по-русски, и одинокие души откликнулись.

Бедные постсоветские люди, наивные, как игуаны Галапагосских островов. Никогда не видев человека, они совершенно не пугались путешественников, и те истребляли их сотнями. Мы ведь и правда пользуемся теми же механизмами, что и секты, которые заманивают людей, чтобы их использовать. Как же хорошо, что удалось успеть первыми!

Расспросить Гаечку, кто и что писал, я не смог, потому что ребята, с которыми мы плавали, окружили каждый своего инструктора, и посыпались вопросы:

— Я видел рыбу с зелеными полосками!

— А я страшную коричневую!

— А медуза, которую Юлька испугалась, совсем не страшная.

— Когда будут дельфины?

Еле успевал отбиваться и рассказывать, что те рыбы — зеленуха и собака, они не промысловые. Дельфины будут во время спортивного лагеря, не здесь, здесь они далеко плещутся.

Любка шла впереди рядом с Чумой, он ходил гоголем, что-то изображал, она благодарно хохотала. Вот бедолага Желткова, кто ее по голове погладит, того она готова любить. Надо с Чумой поговорить по-пацански, чтобы не обижал ее. А то Любка как разозлится, как заколдует, превратит его в осла.

Возле школьных ворот наши с москвичами дороги разошлись, они повернули к школе, мы — к Илюхиному дому, на базу, где в прохладе был заперт мой Карп.

— Напоминаю про письма, — сказал я Гаечке.

Она встрепенулась.

— А-а-а, да. Они в сумочке, сейчас спустимся, покажу. Шесть штук.

— Ты их читала? — спросил Илья.

Она мотнула головой.

— Я только утром почтовый ящик проверила. Вчера меня кобылицы довели, и не хотелось ничего знать. Я так радостно в это ввязалась, но не рассчитала силы. Пообещала тренировать девушек, а они… — Она передернула плечами и потухла.

— Кобылицы как есть, — заключил я. — Им деваться некуда, вот и ищут себе приключений. Писать нам должны нормальные люди, которые задыхаются от одиночества и думают, что они одни такие… А кобылицы? Зачем им? Этим и так прекрасно. Давайте вскроем письма и прочитаем вместе?

Из глубин памяти взрослого всплыло объявление, увиденное в газете: «Творческая организация ищет талантливых юношей и девушек для общения и дружбы». Надо же, только сейчас вспомнилось. Интересно, откликнулся ли кто-то на этот призыв? Не сделать ли так же?

Теперь я знаю, если организую ребят в своем городе, катастрофа сдвинется еще на пару лет. Интересно, отодвигание апокалипсиса — бесконечный процесс, или, когда изменения достигнут критической массы, война перестанет над нами довлеть?

На базе Гаечка вытащила запечатанные конверты, разложила на столе веером, как билеты на экзамене, белой стороной вверх. Я вытащил из середины, разорвал конверт, развернул тетрадный листок и зачитал:

«Здравствуйте! Меня зовут Яна Шелепова. Люблю фантастику, пишу стихи и рассказы, играю на фортепиано и даже сочинила две песни. Спортом не занимаюсь, потому что плохо хожу, у меня ДЦП. Пожалуйста, возьмите меня в „Прогрессоры“, я хорошо учусь и могу пригодиться. С уважением, Яна. Позвоните мне, пожалуйста. Вот мой телефон».

Следующий конверт разорвала Гаечка:

— «Привет. Я Ваня, мне тринадцать лет. У меня нет друзей. В классе меня все ненавидят, не знаю почему, я ничего плохого не делаю. Учусь на „четверки“. Люблю футбол и бокс, но мама мне не разрешает туда ходить, а я хочу. Мне не хочется жить, не хочется есть и вставать с кровати. Но больше всего не хочется ходить в школу. Пожалуйста, помогите. Обещаю тренироваться и много трудиться. Пожалуйста. Телефона у меня нет, вот мой адрес…»

— Это ж заводской район, — сказал Илья. — А Яна откуда?

Я прочитал адрес:

— Центр, недалеко от центрального рынка.

Пришла очередь Ильи.

— «Здравствуйте. Я Ксюша. Мне двенадцать лет. Пишу стихи, танцую, рисую, люблю кошек». Номер телефона. Все. Центр.

Четвертое письмо читал Тимофей:

«Привет, Тимофей! Ты молодец, у меня тоже лишний вес, и я не знаю, как его согнать. Мама говорит, что у меня широкая кость. В школе обзываются. Помогите. Ярослав». И телефон.

В двух других письмах было то же самое.

— Одни дети пишут, — разочарованно проговорила Гаечка.

— Ровесники стесняются, — объяснил я. — К тому же через два-три года им будет, как нам. Нужно подождать еще пару дней, подумать, что с этим делать.

Ден покачал головой.

— Бред какой-то получается. На фиг оно нам надо вообще? И так замахался с этой мелочью носиться.

— Вам это и правда не нужно, — улыбнулся я.

Потому что это не их война. Они беззаботные дети, которые играют в тайный орден, но ровно до того момента, пока не становится тяжело и непонятно. Если лагерь они худо-бедно воспринимали, то такой масштаб вряд ли потянут.

Впервые за долгое время я ощутил себя посреди поля, с мечом, который мне не по силам.

— Мне их жалко, — вздохнул Тимофей. — Я бы им помог, пока школа не началась и я здесь. Сам таким был.

— И я! — вызвалась Любка, которая ходила за нами хвостиком и была за любую суету, лишь бы не прогоняли. — Я помогу.

— Я тоже, — сказал Илья. — Но понятия не имею, что делать и как собрать этих людей в одном месте. Может, у Илоны есть идея? Или у дрэка? Чтобы объединиться школами…

Хотелось попросить, чтобы вспомнили, как они сами ненавидели все, что связано со школой, пока мы своими руками не изменили и подход к учебе, и не сделали среду более благоприятной, но я промолчал.

— Так что делать? — спросила Гаечка. — Что им отвечать? Они все далеко и не смогут к нам ездить.

— К нам и не надо. Желательно объединить их по районам, — пояснил я. — Если пять человек наберется, уже хорошо. Ждем еще три дня, я что-нибудь придумаю. Напоминаю, что на базу никого звать не будем. Это территория мира и спокойствия.

Вот так воодушевление может подвести к краю. Ввязался в бой, и понимаешь, что у тебя нет оружия.

На внеплановую субботнюю тренировку после второй серии «Звездных войн» я плелся подавленным, не ожидая ничего хорошего. Сейчас приду, а меня ждет только Саня-пловец с расчетом поплавать с маской и, может, еще кто-нибудь.

Но на месте были все. Ждали, аж подпрыгивали, били копытами и пускали пар из ноздрей. Оля с Наташей без напоминания убрали жвачки и приготовились работать. А уж на тренировке как старались!

И я увидел в этих ребятах нас, и понял, что все получится!