Глава 22. Вера

Зачем он поцеловал меня?

Этот вопрос я таскала за собой весь оставшийся вечер. Такой противный, надоедливый, как пуховик, который носишь всюду в руках, потому что в ТЦ зимой жарко. И болезненный, собака, как осколок под кожей. Маленький, незаметный со стороны — но стоит шевельнуться, и простреливает насквозь.

Я слезла со стола. Поправила волосы. Согнала с лица всё, что там могло отражаться. Масса вещей вообще-то. Недоумение. Желание. Стыд. Страх.

Я нацепила улыбку и вышла во двор — играть влюблённую невесту.

Но глобальная издёвка ситуации заключалась в том, что мне нужно было изображать женщину, которая без ума от Северова, а я похоже ей и была.

Изображать.

Изображать, а не быть.

Когда всё пошло не по плану?

Это осознание меня так жёстко испугало, что выйдя к семье Северова, я даже на несколько мгновений всерьёз обдумывала идею признания, что никакие мы не жених и невеста. Но Ксения Павловна так ловко отвлекла меня от лишних мыслей, и страшно признаться, но я очень хорошо провела время с Северовым и его семьёй.

Засадный полк из несостоявшихся невест и их мамаш постепенно разъехался — кто раньше, кто позже, но к вечеру во дворе остались только мы. И, против всех законов жанра, без них стало по-настоящему тепло.

Мы сидели за столом до самых сумерек и разговаривали. Разговаривали, разговаривали — так, будто знали друг друга сто лет.

Дмитрий Васильевич, разморённый шашлыком и парой рюмок своей кедровой настойки, травил байки про военно-полевую хирургию — как оперировал при свете фонарика, как однажды зашивал чернокожего военного из интернациональной группы, и тот матерился на трёх языках.

Я хохотала и подкидывала свои истории, и почти забыла про тот дурацкий поцелуй на кухне. Почти. Потому что Северов сидел напротив, и каждый раз, когда наши взгляды случайно встречались, запястье снова начинало гореть.

Ксения Павловна рассказывала, какой была в молодости — отчаянной карьеристкой, которая клялась, что никакая семья ей не нужна, только медицина. А потом встретила долговязого военного хирурга, и все клятвы рассыпались в пыль за один вечер.

— Вот и Лешка тоже долго только про медицину думал, — вздохнула она, поглядывая на сына. — Кремень. А теперь вот Верочку встретил.

Сам Северов по большей части молчал. Сидел расслабленно, откинувшись на спинку плетёного кресла, длинные ноги вытянул под стол — и слушал. Только изредка вставлял свои едкие, убийственно точные замечания, от которых я давилась чаем.

А ещё — ловко уворачивался от темы свадьбы.

— Лёш, ну хоть месяц назови, — наседала мать.

— Рано, мам. Я её только заполучил. Дай насладиться.

— Чем насладиться-то?

— Тем, что она моя.

Я пнула его под столом. Он даже не поморщился — только покосился на меня с тем самым непроницаемым выражением, за которым, как я уже научилась распознавать, пряталась наглая ухмылка.

А потом Ксения Павловна разговорила и меня!

Я сама не поняла, как это вышло. Просто чай, уютный вечер — и вот я уже выкладываю всё !

Про мед вуз, про то, как на меня смотрели свысока — девочка, в хирурги собралась, ха. Про то, как доказывала сначала другим, что чего-то стою. Потом себе. И про развод зачем-то тоже рассказала.

Про развод я говорить ну вообще не собиралась.

Но как-то само вырвалось.

Северов при этом чуть повернул голову. Не сказал ничего. Но я почувствовала, что внимательно слушает.

— Ну и дурак он, твой бывший, — резюмировала Ксения Павловна, накрыв мою руку своей тёплой ладонью. — Раз такую женщину упустил.

Я не нашлась, что ответить, и просто уткнулась в чай.

Когда стемнело окончательно, мы вызвались помочь с уборкой — но родители Алексея прогнали нас с категоричностью, не терпящей возражений.

— Сидите, отдыхайте, — махнула рукой Ксения Павловна. — На работе наработаетесь. А мы пенсионеры, нам спешить некуда.

И снова — мы с Северовым вдвоём.

Я вдруг поняла, что в последние дни вся моя жизнь стала разбиваться вот на такие точки. Островки. Когда мы с Северовым остаёмся вдвоём.

И вот опять.

Два плетёных кресла на теплой веранде. Чай. Тарелка с печеньем. За окном догорает костерок.

Я искоса посмотрела на профиль Севера, и почему-то представила его в будущем, лет через десять.

Седина гуще. Морщины у глаз — как у отца. Удочка?

Нет. Такие, как он, не меняются. Разве что у него прибавится седины да упрямства. Седой, несгибаемый и по-прежнему уверенный, что молчание — лучшая форма разговора. Да, это можно представить.

— А ты лес любишь? — вдруг спросил он, глядя в темноту за окном.

— Люблю, — ответила я, удивившись вопросу.

Молчание.

— Ты просто так спросил?

— А рафтинг?

— Рафтинг?

— Сплавы по горным рекам.

— Я знаю, что такое рафтинг. Но никогда это не пробовала.

— А походную еду как переносишь?

— Нормально вроде. — Я повернулась к нему. — Северов, ты так и будешь пулять вопросами без объяснений? Если ты зовёшь меня в поход — сразу нет. Я отдыхаю там, где есть розетка и горячая вода.

Он отпил чай. Помолчал. А потом сказал — спокойно, буднично, будто о погоде:

— Думаю, как мы стареть будем.

У меня кружка замерла на полпути ко рту.

— Что-то мне подсказывает, — продолжил он невозмутимо, — что тихая спокойная жизнь ни тебе, ни мне не подходит.

— То есть ты в старости собрался сплавляться по горным рекам, — медленно произнесла я, пытаясь вернуть разговору хоть какую-то несерьёзность.

— А что. Удочка — это для слабаков. — Он пожал плечами. — только отцу не говори.

Я фыркнула.

— А дети? — спросила я и тут же мысленно дала себе подзатыльник. Зачем?!

— А ты детей хочешь? — он спросил это как бы между делом, не глядя на меня, разглядывая дно своей кружки.

— А ты нет? — Я почему-то резко тоже захотела пить.

— Не против. — Он отпил. Помедлил, будто что-то взвешивал, прежде чем сказать. Будто выбирал слова осторожнее обычного. — Всё равно пора где-то осесть.

Что-то в его тоне меня царапнуло — но я не поняла что.

— Но думаю, дети — не главное, — добавил он.

— Не главное? А что главное?

— Чтобы два человека друг другу подходили.

Он наконец повернул голову и посмотрел на меня. Прямо. Тяжело. Так, что я перестала дышать.

— Вот ты, например, — сказал он. — Хоть и хирург, а подходишь, Соколова.

— “Хоть и хирург”? — я ухватилась за единственную безопасную ниточку в этой фразе. — С какого это числа моя профессия проходит как недостаток?

— А что в ней хорошего? — он приподнял бровь.

— Всё. В ней всё хорошо, — без сомнения ответила я.

Работа — единственное устойчивое в моей жизни. Работа меня не обманывала, не пропадала на “совещаниях” до полуночи и не заводила переписку с кем-то на стороне. Скальпель в моей руке всегда делал ровно то, что я ему велела. В отличие от людей.

Я вздёрнула подбородок

— Я получаю моральное удовлетворение, работая врачом.

— Удовлетворение, — повторил он с чувством.

— Угу, — просипела я. — Помогаешь людям. Спасаешь. Это, знаешь ли, дорогого стоит.

— А тебе кто помогает, Соколичка?

Вопрос упал в тишину как камень в колодец.

— Мне не нужна помощь, — ответила я слишком быстро.

Молчание.

— Помощь всем нужна, — сказал он негромко.

— Даже тебе? — я посмотрела ему прямо в глаза.

Он не отвёл взгляд. И секунду — одну долгую секунду — мне показалось, что вот сейчас этот непробиваемый человек скажет что-то настоящее.

— Лёш, Верочка! — в дверях появилась Ксения Павловна, и момент лопнул, как мыльный пузырь. — Давайте постелю вам наверху? Куда на ночь глядя ехать, оставайтесь!

Север поднялся первым — плавно, без спешки. Поставил кружку.

— Нет, мам. Нам пора.

— Да сидите вы! Верочка вон чай не допила!

— Нам правда пора, Ксения Павловна, — мягко улыбнулась я, тоже вставая. — Завтра дежурство.

— Что же ты свою женщину от дежурств не освобождаешь, главврач? — проворчал из глубины дома Дмитрий Васильевич.

— А Лёша меня уже от одного освободил, — не подумав, ляпнула я. — В пятницу буду свободна. Злоупотреблять добротой начальства нехорошо.

— О, а что в пятницу? — оживилась Ксения Павловна.

— У моей бабули юбилей, — сказала я и осеклась.

— Так ты маме ещё не говорила про Лёшу?

— Не говорила, — честно призналась я.

— Ну так в пятницу и расскажешь! — обрадовалась Ксения Павловна. — Заодно с твоей роднёй познакомите. Ой, как славно!

Я улыбнулась, чувствуя, как улыбка приклеивается к лицу намертво.

Славно. Ага.

Когда мы наконец сели в машину под пристальными, любящими взглядами стоящих на крыльце Северовых, и ворота закрылись за нашими спинами, я повернулась к Алексею.

— Мы с тобой сделали что-то очень плохое.

— Да, — невозмутимо согласился он, выруливая на тёмную дорогу. — Мать выдала мне кабачковой икры в три раза больше обычного. Это серьёзно.

— При чём тут икра?

— При том, Соколова, что икру сверх нормы она даёт, только когда человек ей действительно понравился. А тебе она дала две банки. — Он помолчал. — Мы перестарались. Если расстанемся — мать со мной года два разговаривать не будет.

Если.

Не “когда”.

— Я серьёзно, Северов. — Я обхватила себя руками. — Ты видел их лица? Они нам поверили. Они так радовались. Твоя мама плакала. Дважды. А мы… мы им наврали. С три короба наврали.

Он молчал, глядя на дорогу.

— Это всё ты виноват, — добавила я, потому что молчать было невыносимо. — Это ты меня в это втянул. Я просто за платьем ехала!

— Виноват, — спокойно согласился он.

Я аж задохнулась от возмущения. Так легко взял и признал!

— И что мы теперь будем делать? — спросила я уже тише.

Лёша помолчал.

— Не знаю, — сказал он в конце концов не отрывая взгляда от дороги.

— В смысле ты не знаешь? Ты же непробиваемый подполковник Северов, у которого на всё есть тактика и план на три хода вперёд!

— А вот так, Соколичка. Честно, не знаю.