Глава 23. Вера

Это была самая странная поездка на дачу в моей жизни. И я совру, если скажу, что она не была самой приятной.

Спала я после свежего подмосковного воздуха и шашлыка так, как не спала наверное со студенчества — сладко! И проснулась неожиданно отдохнувшей. Всё-таки отдых с родителями — пусть даже не с твоими, пусть даже втянутая в эту сумасшедшую, шитую белыми нитками легенду — штука совершенно особенная.

Проснулась я сама, за пять минут до будильника. С удовольствием, потянувшись всем телом, включила музыку и сделала лёгкую зарядку. Да я даже позавтракала по-человечески, смакуя каждый кусочек омлета, а не как обычно — заглатывая обжигающий горький кофе на бегу и параллельно пытаясь натянуть джинсы. Даже красиво на стол накрыла, открыв ту самую Ксенией Павловной подаренную баночку кабачковой икры! Что-то на фантастическом, честное слово. Настоящее, неторопливое утро нормального человека.

А потом я застыла у зеркала в ванной с тушью в руках, поймав себя на том, что уже минут десять увлечённо мурлычу под нос дурацкую, тягучую песню про любовь, которую мне подсунула умная колонка.

Стоп.

Рука с кисточкой замерла у правого глаза. Я прищурилась на собственное отражение. Это что получается? Я прихорашиваюсь? Не просто крашусь ради приличия, а прокрашиваю каждую ресничку, поворачивая голову то так, то эдак?

Для Северова, что ли?

Реснички я всё-таки докрасила — должна же женщина прилично выглядеть на работе, при чём тут вообще Северов. А вот помаду демонстративно отложила. Из принципа. Захлопнула косметичку с характерным воинственным щелчком. Хватит с него и ресниц.

Выглядела я отлично. А чувствовала себя ещё лучше. Внутри, прямо под рёбрами, поселилось какое-то легкомысленное, пушистое тепло, которое упорно отказывалось уходить, сколько бы я ни напоминала себе про субординацию, здравый смысл и фикцию, которую Северов так лихо выдумал для спасения своей холостяцкой свободы.

До больницы я не доехала — долетела, даже не заметив утренней суеты на дорогах. Город казался умытым, солнечным и каким-то праздничным. Да ещё тепло так — майская весна уже вовсю стала попахивать приближающимся, душным и ленивым летом.

— Соколова, сияешь прям, — добродушно прищурилась Михал-на, наша бессменная охранница на входе, провожая меня долгим, понимающим взглядом поверх очков. — Влюбилась, что ли?

— Боже упаси, это здоровый сон, — беззаботно отозвалась я. — Исключительно здоровый сон!

Даже наш знаменитый кофейный автомат в коридоре, обычно пребывающий в глубоком кризисе, жрущий купюры и плюющийся водой, со мной сегодня кочевряжиться не стал — без проблем выдал мне латте с пышной, плотной молочной пенкой, точь-в-точь как в хорошей кофейне. С первого раза! ну просто чудеса дружелюбия!

Определённо, счастливый день.

Я сделала первый глоток, зажмурившись от удовольствия, и пошла переодеваться.

У дверей ординаторской меня перехватил Павлик. Точнее, сначала я услышала его, ведь он тоже напевал какую-то попсу…

— Ты моя вселенная… — фальшиво растягивал слова парнишка. Пел он, кстати, ещё хуже, чем я, но делал это с таким упоением, что я улыбнулась.

Взъерошенный, с двумя ручками в нагрудном кармане и стетоскопом, надетым как-то боком, он выглядел так, что его хотелось потрепать по волосам.

— Вера Николаевна! — выдохнул он, посмотрев на меня так, будто я солнце, взошедшее сегодня в этом больничном коридоре лично для него. — Доброе утро! А я тут… это… дежурил. Всё хорошо. Всё под полным контролем!

— Доброе, Павлик, — я не удержалась и тепло улыбнулась, глядя на это ходячее недоразумение.

— Вера Николаевна… а Света… Она сегодня в первую смену, вы не знаете? Я ей там… кофе купил. С сиропом. Банановым.

— Не знаю, Павлик.

Я покачала головой. Бедный мальчишка, совсем поплыл. Вся его вселенная теперь явно вращалась вокруг одной очень симпатичной фельдшерицы.

— Ты давай больше про пациентов думай, а не про банановый сироп, хорошо?

— Так я думаю! Я всё время думаю! Просто с вами-то можно поделиться, мы же с вами в одной лодке.

Вот тут я как-то напряглась.

— В какой ещё лодке, Павлик? — спросила подозрительно.

— Ну… — интерн заговорщически понизил голос и подмигнул мне своим невыспавшимся глазом. — Я и Света. Вы и…

— Молчи!

Меня будто ледяным душем окатило. Счастливое, пушистое облако, в котором я порхала с самого утра, быстренько облезло.

Это что я…. Как Павлик сейчас выгляжу, что он нас в своей умной голове нас в одну лодку посадил?

— У тебя — пациенты. У меня — пациенты. Вот наша с тобой общая лодка. Ясно?

— Ясно, — вздохнул он. — Ну я пошёл?

— Иди, — буркнула я, злясь вовсе не на него.

Беззаботное настроение испарилось, так что переодевалась я уже без песен. И без зрителей, кстати.

Ладно, работа всегда спасает. Вот сейчас сделаю что-нибудь полезное и сразу полегчает.

Выйдя на пост, я взяла тяжёлую стопку медицинских карт и вытащила своих пациентов. Надо же глянуть, что с ними тут приключалось, пока я за городом отдыхала.

Я перелистнула первую страницу, вторую… и почти сразу нахмурилась.

Мой парнишка.

Тот, которому я удаляла разорванную селезёнку. Я пробежалась глазами по свежему листу назначений и замерла. Клексан. Антикоагулянт, да ещё в такой приличной дозировке…

Я ему это не выписывала. Просто не могла выписать, после такой операции на него дышать-то надо осторожнее, а тут кроворазжижающее… зачем? Да и почерк незнакомый.

Я перечитала. Ещё раз.

Это не моё назначение. И вообще скорее всего не для него. Кто-то влепил в карту моего пациента чужой лист… из чужой истории? Кажется, почерк Игоряныча.

По спине пробежал резкий, колючий холодок. Тепло под рёбрами окончательно сменилось ледяным страхом. Я схватила остальные карты и начала листать — быстро, одну за другой.

И схватилась за голову.

Там всё было шиворот-навыворот. Назначения перепутаны между пациентами. Не в одной карте — в нескольких. Всё аккуратно, разборчиво, складно, но не тем пациентам… Антибиотики стояли там, где нужны были сердечные, а тяжелая терапия была вписана тем, кто шёл на выписку. Полный, смертоносный хаос.

И тут до меня дошло… карты неправильные здесь передо мной, а дежурные медсёстры на посту прямо сейчас работают по процедурным листам, куда все эти дикие назначения были переписаны Павликом ещё ночью, во время его замечательного бананово-сиропного дежурства, где у него всё было “под контролем”!

А значит, где-то прямо сейчас катится тележка с лекарствами — не тем пациентам.

— ЮЛЯ! — заорала я так, что медсестра подпрыгнула. — Немедленно останови утренние назначения! ВСЕ! Всем стоп! Ничего не вводить, ни капли, пока я не проверю каждый лист лично! БЕГОМ! И Павлика из больницы не выпускать!

И, не дожидаясь ответа, я рванула по коридору к тяжёлым пациентам.