Глава 32. Север

Всё-таки у меня отменный самоконтроль. Был. Ровно до той секунды, пока она не выдала эту тираду о том, как меня стесняет.

Нет, вы прикиньте?

Сидела в темноте, вцепившись в мою футболку, и на полном серьёзе извинялась.

За то, что мешает.

Мол место занимает в моей квартире, а я будто против.

Лепетала что-то про диван, про неудобство, про то, что зря осталась.

Пока я тут с ума схожу от того, что она в полуметре.

Всё.

Отставить, Северов, нихрена не сработало.

Я повернулся к ней всем корпусом. Она осеклась на полуслове.

Не дал ей времени испугаться. Этой женщине вообще нельзя давать никаких шансов на уклонение — обязательно напридумывает себе чего-то не того и сбежит со своими чудесными осознаниями.

Вера судорожно выдохнула, попыталась вскинуть руки, но я уже мягко, но намертво перехватил её запястья и зафиксировал их над подушкой.

Как же хорошо-то а.

Как сладко вот так её своим телом накрывать.

Вторая ладонь сама, по какому-то животному инстинкту, скользнула ей за затылок. Удержать. Запустить пальцы в её влажные, мягкие, пахнущие ванилью волосы.

И прижаться, наконец-то, к ней губами!

Почувствовал её вкус…

И всё..

Меня накрыло лавиной.

Затопило!

Дальше это было уже не остановить. Я провёл ладонью вниз, сжал её небольшую и мягкую грудь прямо через тонкий хлопок. Хорошо, пи-и-и-издец.

Вера ахнула мне в губы — коротко, испуганно, — и это меня добило окончательно.

Я углубил поцелуй, забирая весь её воздух. Мир испарился. Исчез нахер. Остался только этот рот, вкуса мяты и зубной пасты и её судорожный вдох где-то у меня под рёбрами.

Первые пару секунд она просто не двигалась под моим весом… Я уже думал тормознуть. Вертать назад.

А потом — потом эта женщина мне ответила.

Подалась вперёд, ломая всю мою хвалёную выдержку. Вцепилась в футболку так, что затрещала ткань. Приоткрыла губы, впустила меня, и я чуть не сдох на месте от этого всплеска доверия.

Я и мечтать не мог ни о чём лучшем.

Упускать шанс не собирался — скользнул языком внутрь. Зарычал кажется, как зверь какой-то. Не сдержался. Слишком хорошо было.

Я пил её, так глухо и рыча ей прямо в губы. Пальцы сильнее сжались в её волосах, притягивая ещё ближе, вжимая её хрупкое тело в матрас. И в меня.

Я хотел чувствовать каждый её изгиб, каждый сантиметр её кожи.

Её всю.

А она не отстранилась.

Наоборот.

Её дыхание сбилось.

Ей нравилось.

И тогда я понял, что окончательно пропал.

Поцелуй должен был быть коротким.

Ну типо проверкой там. Приём-приём, есть связь?

Ну или тестом. Таким ну… на совместимость.

Короче чем угодно, только не этим.

Двенадцать лет я не целовал никого вот так — чтобы до темноты в глазах, чтобы кровь в ушах, чтобы забыть, как тебя зовут.

А тут, как чеку сорвало.

Стоило коснуться её губ, и кабздец.

Она была горячая. Мягкая. Нежная. Сладкая. Мятная.

Одеяло куда-то поехало. Плевать. Мне вообще сейчас никакая ткань не нужна. Всё лишнее. Столько ещё между нами лишнего оставалось! Содрать. Сейчас же. Нахер эту футболку. Нахер штаны.

Я слишком долго говорил себе, что Вера — это просто Вера.

Мой врач и моя головная боль.

Я столько раз останавливал себя, забивая свои желания глубоко под пепел, оставшийся от сердца.

Она слишком молодая.

Слишком светлая для человека вроде меня.

Слишком. Слишком. Слишком.

Нельзя было тянуть кого-то вроде неё в свою тёмную жизнь.

Но ведь Вера никогда не была “кем-то вроде”.

Она была единственным человеком, который смотрел на меня… не на офицера, начальника, врача, хирурга… На меня!

Я привык к женщинам, которые знали, чего хотят.

Которые играли.

Которые видели во мне форму, звание, внешность, силу. Черт те знаешь что они видели!

Вера была всем, чёрт возьми.

Она снова сладко застонала.

Этот короткий, тихий, тихий стон сработал как детонатор. Внизу живота всё скрутило тугой болью. Я углубил поцелуй, почти физически ощущая, как Соколичка плавится под моими руками, как уходит её страх, уступая место той же самой дикой, всепоглощающей страсти, которая выжигала и меня изнутри.

Да, хорошая моя. И это ещё даже не секс.

А секса я очень хотел.

Я хотел сделать с ней всё то, что представлял этим вечером. И хотел делать это медленно. Долго. Пока она не забудет все свои колючие слова. Пока всё к чёрту не забудет.

Она была моей. До последнего вздоха на этих простынях. И без разницы уже — серых или полосатых.

Потом она тихо, почти умоляюще выдохнула моё имя, и у меня окончательно выбило почву из-под ног.

Хочет меня, сладкая.

Вот этого я боялся.

Не своего желания. Со своим желанием я бы ещё как-то разобрался… Сжал бы зубы. Перетерпел.

Но её… Её отклик меня уничтожил.

Рука сама скользнула вниз, по её спине, к пояснице, под задравшуюся футболку — и я почувствовал кожу. Голую, горячую, гладку.

Она вздрогнула.

И это её движение — крошечное и испуганное — нажало на стопкран.

Я оторвался от неё.

Мы лежали в темноте, оба задыхаясь.

— Хочу тебя, как сумасшедший, — прошептал я.

Истинная правда. Я будто с ума сошёл.

Тишина.

Только два сорванных дыхания в темноте.

Соберись, Северов.

Может, она не хочет тебя вовсе?

— Слушай внимательно, — сказал я тише. — Скажи сейчас, чтобы я ушёл — и я уйду на диван. Прямо сейчас. И утром мы про это не вспомним. Будем жить дальше как жили.

Ага, смешно. Как раньше уже никогда не будет. Мы уже попробовали друг друга на вкус, почувствовали эту реакцию. Я от неё уже точно отказаться не смогу.

— Или не говори ничего.

Она молчала.

Долго. Целую вечность — секунд пять, наверное.

Молчи, Соколичка. Молчи.

— Лёш… — начала она, и голосок у неё дрогнул.

Бля-я–я-ять…