Глава 37. Вера

Пойдёт ли Северов со мной наверх?

Я живо представила, что тогда произойдёт. Сглотнула.

— Ты остаёшься. Я быстро.

Северов посмотрел на меня так, что стало ясно: он всё понял, всё просчитал и остался при своём мнении.

Ничего не ответил.

Раньше я бы решила, что он злится. Но теперь… теперь я знала, что читать этот взгляд надо иначе. Это было не согласие. Это была вынужденная отсрочка неизбежного. И в ней очень внятно, без единого слова, было прописано, что именно случится потом.

— Пятнадцать минут, — сказал он. — Максимум двадцать. Дальше пеняй на себя — я поднимусь.

Вместо ответа я выбралась из машины.

Он тоже — открыл багажник и вытащил оттуда мою дорожную сумку. Ту самую, с тремя парами кроссовок и пижамой с утятами, которую я так и не надела.

— Держи, — он протянул сумку.

Я взялась за ручку. Он не отпустил.

— Северов…

Он потянул сумку на себя, а вместе с ней и меня.

Мгновение, и я прижата спиной к крылу его джипа.

Ещё мгновение, и мы целуемся.

Боже, как же он крышесносно целуется.

Жадно.

А я ответила.

И я даже не знала, что вот так за секунду могу… вот это вот всё!

Когда он отстранился, а я хватала ртом воздух, до меня дошло, что мы вообще-то перед лавочкой у первого подъезда. Это наблюдательный пункт, работающий круглосуточно с восемьдесят четвёртого года, когда был построен этот дом.

Я оглянулась. Три головы со взглядами, умудрёнными жизненным опытом, были повёрнуты в нашу сторону.

Тётя Зина. Валентина Егоровна. И Раиса Михайловна, которая знала меня с горшка и лично оплакивала мой развод.

Мы с Лёшей поздоровались, вежливо кивнув заинтересованным женщинам.

— Пятнадцать минут, — сказал он мне в спину.

— Двадцать, — отрезала я и пошла к подъезду.

Гортензии я поставила в самую большую вазу, какая нашлась — то бишь трёхлитровую банку, потому что нормальных ваз у меня отродясь не водилось. Цветы мне дарили не часто.

Белые тяжёлые шапки заняли полкухни.

Я полюбовалась три секунды. Вздохнула.

Дальше всё было быстро.

Изумрудный шёлк платья приятно холодил кожу. Спина голая, разрез ещё этот до середины бедра, а я стою и думаю только об одном: чтобы он посмотрел и не смог отвести глаз.

Не для тёти Оли. Не для Нины Петровны с её теорией, что после тридцати пяти приличным женщинам положено бежевое. И даже не для себя.

Для него.

И, что самое неприличное, я даже не стала с собой на эту тему спорить.

Волосы — быстрая укладка, никаких хвостов и пучков. Расчесалась. Туда сюда, спрейчики всякие. И готово. И помада. Нет… без помады… вдруг целоваться будем? Блеска достаточно.

Туфли пришлось выуживать с антресоли. Два года — сабо и кеды, и вот теперь я стояла посреди прихожей на этих ходулях и трезво оценивала обстановку: до машины дойду. До стола дойду.

Я посмотрела в зеркало и на секунду замерла.

Я не помнила, когда последний раз собиралась вот так — для мужчины.

Я схватила клатч и вылетела на лестницу.

Он стоял во дворе, привалившись к машине, и, когда я вышла из подъезда, выпрямился. И смотрел, как я иду — всю дорогу от двери до пассажирского места, не отрываясь, не моргая, не сказав ни единого слова.

Ни комплимента. Ни хмыканья.

Не понравилось?

Из двора выезжали молча. Минут через пять встали в вечернюю пробку, и он всё так же молчал.

Я покосилась на его профиль. Челюсть каменная, взгляд в лобовое стекло, пальцы на руле.

Может, перебор. Может, слишком открытая спина и он решил, что я вырядилась как на конкурс? Может, вообще жалеет, что ввязался в этот юбилей…

Стоп.

Вераааа, хватит додумывать… Спроси. Просто спроси.

Я сглотнула. Вот это, оказывается, страшно… разговаривать словами через рот.

— Лёш, — сказала я. — Тебе не понравилось?

Он повернул голову. Очень медленно.

— Что?

— Платье. Ты молчишь всю дорогу.

Северов выдохнул через нос — коротко, почти зло.

— Ты шутишь, что ли, — сказал он. — Я всю дорогу думаю о том, как буду его с тебя снимать. И прикидываю, как переживу этот юбилей. Очень надеюсь, что он будет недолгим.

Жар прокатился от шеи вверх, к самым ушам. Но стыда не было ни грамма.

Вот как это работает. Вот что означает его каменное лицо и сжатая челюсть. Не холод. Не отторжение.

Это он так… сдерживается что ли?

А я всё это время читала его реакции задом наперёд… а ещё врач!

И раз уж я наконец научилась читать — почему бы не попробовать применить это умение?

Я неторопливо поправила разрез на платье. Потом собрала волосы с плеча и перекинула их вперёд, освобождая спину.

Костяшки на руле побелели.

— Соколова, — сказал он тем самым тоном.

Я сложила руки на клатче и замолчала с чувством глубокого, ни с чем не сравнимого удовлетворения.

Пробка тронулась.

— Пятиминутка, товарищ подполковник.

— Что?

— Пятиминутка по личному составу. В прошлый раз ты её провёл отвратительно, и я чуть не отправила твою матушку в обморок словом “осколочное”.

Уголок его рта дрогнул.

— Излагай.

— Баба Марфа. Восемьдесят пять, юбилярша, характер такой, что моя тётя Оля рядом с ней — котёнок. Тётя Оля — та самая, которая тебя пригласила. Она уже всем рассказала, что мы работаем над демографией, так что готовься.

— Готов.

— Костя, двоюродный. К девяти напьётся и будет петь. Подпевать не обязательно.

— Учту.

— Нина Петровна, соседка бабушки. Считает, что женщина после тридцати должна носить бежевое, и обязательно скажет что-нибудь про моё откровенное платье. Мама…

Я запнулась.

— Мама — заслуженный педагог. Сорок лет стажа. Она тебя будет разбирать по косточкам, вежливо и с улыбкой. И у неё где-то в погребе брусничная настойка деда.

— Артиллериста, — уточнил Северов.

— Ты запомнил.

— Я всё запоминаю.

На парковку “Золотого телёнка” мы въехали в начале седьмого. Опоздали на час с лишним.

Он заглушил мотор, и в машине стало очень тихо.

Я смотрела на подсвеченный вход, на кованый козырёк, на женскую фигуру, курящую у крыльца, и понимала: как только мы откроем эти двери, начнётся то, из чего до конца вечера не выберешься.

— Ты готов? — спросила я.

— Нет, — ответил он.

Лёша повернулся ко мне всем корпусом, взял за подбородок и поцеловал так, будто вся дорога от моего дома была одним долгим упражнением на терпение, а терпение только что кончилось.

Да я после этих всех поцелуев…

Я вцепилась в лацкан его пиджака, притянула к себе и сама углубила поцелуй, потому что мне до одури хотелось узнать, что будет, если хоть раз наоборот. Если у меня над ним будет власть.

Помада, укладка, сборы эти мои — всё к чертям, и мне было абсолютно, феерически всё равно.

Костяшки постучали по стеклу.

Я отпрянула от Северова, будто нас застукали… Ну точнее нас и так застукали!

Застукали и постучали.

За окном стояла баба Марфа. В праздничном платье, с брошью, с идеальной укладкой.

И с незажжённой сигаретой в пальцах.

Я опустила стекло, потому что ничего другого мой мозг не придумал.

— Бабуль… ты куришь?!

— Дыши ровнее, Верунь, — сказала баба Марфа и наклонилась к окну, разглядывая Северова с той же придирчивостью, с какой в магазине выбирают кусок мяса на ужин. Обстоятельно. Сверху донизу. — Здоровый какой. Куришь?

— Бросил, — ответил Северов.

— Зажигалка есть?

Он достал зажигалку и щёлкнул.

— Для вас всё что угодно.

Баба Марфа наклонилась к огню, прикурила, затянулась и выпустила дым в сторону — с явным облегчением человека, который весь вечер этого ждал.

Ни он, ни она не выглядели ни капли смущёнными.

Смущалась тут одна Я.

— Значит так, — сказала бабушка, стряхивая пепел. — Я не видела, как вы тут целовались. А ты не видела, как я курю. По рукам?

— По рукам, — выдавила я.

— Вот и умница.

Бабуля отошла от машины, а мы с Северовым остались в машине.

— Ну что, готова? — спросил он меня.

— Да, после этого я к чему угодно готова!

Только один вопрос я так и не смогла произнести:

У нас это всё по-настоящему или до сих пор игра?