Глава 38. Вера

Всю дорогу я придумывала, как буду себя вести.

В какой момент нужно взять Северова под руку? Насколько широко улыбаться, чтобы все поверили в моё непоколебимое счастье?

Но как только мы зашли в ресторан, я сразу поняла, что готовилась вообще не к тому.

Северов легко и буднично отставил коробку с сервизом на стол с подарками, снял с моих плеч пальто и передал его гардеробщице. Потом, удерживая цветы одной рукой, положил вторую мне на поясницу.

Это не было вызывающе… Это ощущалось просто и естественно, будто последние лет десять только так мы и ходил по разным юбилеям.

Я посмотрела ему в глаза.

Он — мне.

Не знаю, что было в моём взгляде — наверное немой вопрос.

А ты точно готов? А ты со мной? А ты поддержишь?

Северов кивнул, придвинул меня ближе к себе, и мы вошли в зал.

— Верочка! — тут же взвизгнула тётя Оля и кинулась к нам наперерез со скоростью торпеды. — Ну наконец-то! А я что говорила? Я же всем твердила! Люда, Люда, ты видишь?! Вот они! Пришли. Вдвоём! А ты говорила!

Она тут же подхватила меня под один локоть, Северова — под второй, и всё это с видом человека, который сорвал куш.

— Алексей Дмитриевич, вы прямо герой нашего вечера! — тараторила она, не сбавляя хода. — А родители-то ваши как? Живы, здоровы? Знакомиться-то когда будем, а?

— Всё хорошо, — отозвался Северов.

— Так когда?

— Разберёмся.

Зал был вытянутый, с тяжёлыми бордовыми шторами и хрустальной люстрой из тех, на которые смотреть страшно — рухнет, и капец всем отдыхающим. Но красиво, ничего не скажешь.

За длинным столом человек на двадцать уже шла своя жизнь: посередине возвышались овощные пирамидки, блестели салаты в салатницах, а над всем этим великолепием безоговорочно царила баба Марфа.

— Так, — распорядилась юбилярша. — Костя, пересядь на край. Вера, идём знакомиться. Здоровенный, Вер, хорошо, дети крепкие будут. Ближе садись ко мне. А ты, Верунь, между нами.

— Бабуль… — попыталась вставить я.

— Не спорь!

Северов вручил бабуле цветы. Они переглянулись многозначительно.

— Оль, возьми веник! — сказала бабушка.

Тётя Оля забрала цветы.

— Красивые-е-е, — протянула она.

— Дорогой веник, ничего не скажешь, — подмигнула мне бабушка.

И мы с Северовым сели по обе стороны от неё.

В этот момент я заметила маму. И она уже шла в нашу сторону.

Ох… что сейчас будет.

Мама оглядела Северова снизу вверх — все его метр девяносто с лишним — и выдержала ту самую педагогическую паузу, от которой у меня с детства всё холодело внутри. Точно так же она когда-то смотрела на родителей злостных двоечников на школьных собраниях. И на меня, если я что-то делала не так.

— Значит, это про вас мне второй день все подряд рассказывают, — недовольно произнесла мама.

— Алексей. — Северов поднялся во весь рост и протянул ей руку.

Мама пожала её. Коротко, без лишних реверансов.

— Людмила Аркадьевна.

Бабушка внимательно следила за театральным представлением.

— И кем вы моей дочери приходитесь, Алексей? — спросила мама.

— Мам, ты время зря не теряешь, — гневно сказала я.

За столом в одну секунду стало тихо. Тётя Оля замерла с вилкой у самого рта.

Северов даже не дёрнулся.

— Думаю, этот вопрос должен быть адресован Вере, а не мне, — ответил он ровно.

Двадцать пар глаз мгновенно повернулись ко мне. Я физически ощутила, как к шее и щекам приливает обжигающая волна.

— А что касается меня, то, — Лёша посмотрел мне в глаза, — Вера для меня стала очень близким человеком. Гораздо ближе, чем я рассчитывал.

Мы молча смотрели друг на друга.

— Вера? — влезла мама.

— Мы вместе, — пробормотала я. — Пока этого достаточно.

За столом зависла звенящая тишина.

— И всё?! — первой не выдержала тётя Оля, всплеснув руками.

Баба Марфа лишь молча хмыкнула куда-то в тарелку с оливье.

— Для большего нужно время, — ответил Лёша.

Потом мы ели, и Лёша ответил на тридцать вопросов от дяди Никиты, которого заинтересовала военная составляющая работы Северова.

Бабушка в это время оценила наш подаренный сервиз по достоинству: повертела каждое блюдце на свету, постучала по фарфору ногтем и удовлетворительно кивнула.

Я думала, она сейчас выдаст свой вердикт, но она нагнулась ко мне пониже:

— Верка, — тихо сказала она, ооткладывая блюдце в сторону. — Руки-то у него какие…

— Бабуль!

— Что “бабуль”? По рукам сразу всё видно.

Но главное, что не согласиться я с ней не могла.

Ну а потом мама достала графин с тёмно-красной жидкостью и поставила его прямо перед Северовым.

— Мам, вот это совсем не обязательно, Лёша за рулём.

— Вызовите трезвого водителя, — отбила мама, налила полную стопку и поставила перед Северовым. — Дедова, — пояснила она. — Не обижайте старика, Алексей.

Родня одобрительно загудела.

Северов без лишних слов взял стопку, поднялся, произнёс ровно два коротких предложения про юбиляршу — из тех, что бабе Марфе явно пришлись по душе, — и выпил. Одним махом, не поморщившись.

— Всё, — сказал он. — Мне больше нельзя.

— Осторожный вы человек, Алексей, — сказала мама.

— Дисциплинированный.

— А что ж военный хирург вдруг у нас в обычной гражданской больнице оказался? Вы уж простите старую учительницу, хочу понимать, кто рядом с моей дочерью.

— Двенадцать лет по горячим точкам мотался, — отозвался он глухо. — Достаточно. Пора остепениться.

— Так уж сам захотел остепениться? — через весь стол влез муж кузины Ларисы, уже разогретый настойкой до крайней степени откровенности. — Говорят, ты генералу челюсть подправил.

Застольный гул мгновенно стих.

Я замерла с поднятой вилкой. Об этой истории постоянно шушукались в больнице, что мол Северов что-то не поделил с начальством. Я слышала эту байку раз тридцать, но сама спросить так и не решилась.

— Не генералу, — спокойно поправил Северов. — Полковнику. И не челюсть, а нос.

— Так за дело хоть?!

— Он мне трёх тяжёлых раненых на борт эвакуации не пустил. Место под личный груз держал.

Тётя Оля молитвенно прижала руки к груди.

— И что, выжили ребята?

— Все выжили, — хмыкнул Северов. — Кроме моей карьеры.

К половине восьмого до нужной кондиции дошёл дядя Костя.

— Алексей! — он тяжелым туловищем навалился на Северова со спины, с размаху хлопнув его по плечу. — А спой! Ты ж военный, ты ж обязан!..

Северов даже не попытался сбросить его руку. Просто медленно повернул голову.

— Костя.

— А?

— Сядь.

Одно-единственное слово. Тихое, ровное, сказанное без звания, без рыка и без прямой угрозы.

Костя постоял секунду, кивнул сам себе и послушно осел на стул. И даже не подумал обидеться.

Я смотрела на это и поражалась: он держал всю мою неконтролируемую родню на весу, ни разу не надавив сверху.

Даже Нина Петровна так ничего про моё платье и не сказала! Подошла вроде как с нравоучениями, но Северов так уверенно забросал её вопросами первый, что она и вставить ничего про меня не успела.

И я… растаяла.

В первый раз на семейном торжестве чувствовала себя свободно, просто потому что была уверена, что никто через Северова до меня не доберётся.

Я ведь привыкла отбиваться сама! Сначала от институтских преподавателей, смеявшихся над девчонкой, собравшейся в хирургию. Потом от коллег. Потом от Вадима.

Я сама себе всегда была опорой, а сейчас за меня вступились. Без просьбы. Без разрешения.

Это было невероятно приятно. И ещё немного страшно — а вдруг Северов исчезнет когда-то, а я привыкну к его защите.

И снова придётся всё самой...

К концу первого круга тостов тётя Оля разогналась до такой степени, что ее уже никто не пробовал тормозить.

— А помните! — провозгласила она, лихо размахивая рюмкой. — Помните, на прошлый юбилей Марфы Игнатьевны Верочка с Вадиком приезжала! Вот на этом самом месте он сидел! Такой обходительный был мальчик, всем помогал, стол выносил! Мы-то все грешным делом думали, что это навсегда…

Я ощутила, как вся кровь за секунду отливает от лица.

Вот так это всегда и работает: ты сидишь, тебе тепло, ты почти счастлива — и одна неосторожная фраза в мгновение ока швыряет тебя обратно на холодный кафельный пол в ванной, с чужим телефоном в дрожащих руках.

Северов ничего не сказал.

Он просто обнял меня покрепче.

— Оля, — отрезала баба Марфа. — Помолчи. Язык у тебя без костей.

— Я? Да я ничего плохого не хотела…

Разговор развалился на неловкие паузы и через минуту благополучно перекочевал на рассаду и пироги.

— Он не как Вадим, — тихо шепнула баба Марфа, чуть наклонившись к моему уху. — Он от тебя точно не сбежит.

Я повернулась к ней. Бабушка посмотрела на меня с ухмылкой:

— Ты главное сама не сбеги, внуча.

Бабушка отстранилась и с совершенно невозмутимым видом потянулась за салатом. А я осталась сидеть с этим осознанием посреди шумящего зала, где дядя Костя уже снова настойчиво требовал гитару.

Мы с Лёшей переглянулись, решив одновременно, что пора и честь знать.

Уже привстали из-за стола, чтобы начать прощаться, как тяжелые двери банкетного зала распахнулись.

— А вот и мы! — раздался с порога звонкий, до ужаса знакомый голос. — С юбилеем, дорогая Марфа Игнатьевна!

Я подняла голову.

В дверях стояли Ксения Павловна с коробкой конфет и Дмитрий Васильевич с большим букетом цветов.

Я медленно повернула голову к Северову.

Он смотрел на своих родителей.

— Лёша… — прошипела я. — Ты…

— Нет, — сказал он.

А через зал навстречу Ксении Павловне и Дмитрию Васильевичу уже поднималась моя мама.

— Ну наконец-то, я вас уже заждалась!

— Люда! Голубушка моя!

Они обнялись прямо посреди банкетного зала. Тепло, привычно — так обнимаются только те, кто созванивается буквально каждый день.

Каждый. Божий. День.

— Мам… — я мёртвой хваткой вцепилась в мамин рукав. — Мама. Вы что… знакомы?

— Общаемся, конечно — безмятежно отмахнулась мама. — Оля мне телефончик достала. Я что, не мать, что ли? Я должна знать, кто моего ребёнка ЗАМУЖ забирает. Когда ты, доча, собиралась рассказать?

Мама с укором посмотрела на меня.

Я перевела дикий взгляд на Северова.