Глава 12

– Гурский - Что же… Если ей хотелось, чтобы на работе о нас не ходило никаких слухов… Придётся вести себя как полная мразь. И пусть все это видят. – Опаздываешь, Крылова, – цежу сквозь зубы, пристально вглядываясь в испуганные и непонимающие девичьи глаза. Красивая, зараза. Тяжело будет, ох, как тяжело… Моя бы воля – схватил бы за руку, завёл в укромное место, и… Уф-ф, надо бы угомонить фантазию. Но когда-нибудь она точно исполнится. – В-владислав Игоревич? Я не опаздываю, всё в порядке ведь… – А я на будущее. Чтобы не расслаблялась. – Но… – Никаких «но», Екатерина Валерьевна! Быстро в операционную! Девушка разворачивается, и заходит в операционную, а я возвращаюсь к себе в кабинет. Она хотела, чтобы никто не знал о наших отношениях? Хотела. Поэтому пусть все думают, что мы друг друга на дух не переносим. Это будет проще для всех, но… Это будет тяжело. Чёрт, какого хрена после каждого разговора с Крыловой у меня так нещадно ноет в паху? Надо бы выпить горячего кофе и как-нибудь унять разыгравшееся воображение, которое уже рисует самые развратные картины, в которых я и Екатерина Валерьевна… – Ой! – около двери в мой кабинет в меня врезается Афанасьева, – Владислав Игоревич, бога ради, простите, я вас не заметила… – Ничего страшного, – хмурюсь и одёргиваю халат книзу, – Проверила всех пациентов? Девушка мнётся. – Да, там после резекции печени у женщины поднялась температура, ей назначили жаропонижающее. – Что? Почему ты не сказала сразу? Какая температура? – Тридцать восемь, – виновато опускает глаза в пол ординатор, – Я не нашла вас… – Ты должна была сказать об этом любому врачу в отделении! Фомин, Андросов Олег Геннадьевич, остальные! Не надо мне говорить, что никого из врачей не было на месте! Чувствую, как внутри меня закипает злость. Как можно быть такой безответственной? До появления Крыловой Юля вела себя более чем прилично – была внимательна к пациентам, не допускала грубости, была чуткой, тактичной и вежливой! Что с ней стало сейчас… – Ладно. Иди мерь температуру ещё раз, – открываю ключом дверь в свой кабинет, – Я подойду через минуту. Уже почти захожу внутрь, но Афанасьева резко пробегает вперёд и оказывается в моём кабинете даже раньше, чем я сам. – Афанасьева, ты что творишь? – я из последних сил сдерживаю себя, чтобы не сорваться и не наорать на эту наглую девушку. – Ну чем я хуже Крыловой, Владислав Игоревич? – девушка садится на мой стол и чуть раздвигает ноги. – Афанасьева, вон из моего кабинета, – угрожающе понижаю свой и без того низкий голос, – Иначе я тебя выгоню из медицины и ты даже санитаркой никуда устроиться не сможешь. Оборзевшая девушка начинает плавно расстёгивать пуговки на халате, демонстрируя, что под ним у неё кроме белого кружевного белья ничего нет. – А так, Владислав Игоревич? – её искусственно-сладкий голос противно режет мой слух, – Может быть, в одном белье я нравлюсь вам больше? – Я считаю до трёх, – мои руки медленно сжимаются в напряжённые кулаки от нарастающего раздражения, – Если за это время ты не оденешься и не покинешь мой кабинет, то я прямо в таком виде возьму тебя за руку и вышвырну отсюда на глазах у работников и пациентов. И поверь, одним этим позором ты не отделаешься. – Но… – Молчать! – зло рявкаю я, – У тебя три секунды. Раз… – Владислав Игоревич, вы ведь шутите, да? – Афанасьева насмешливо хихикает, но сталкивается с моим взглядом, полным ярости и взбешённости, и резко замолкает. Её руки начинают судорожно застёгивать халат. – Два, – я вновь понижаю голос до такого низкого тембра, что будь я девушкой – испугался бы сам. – Я это так не оставлю, – возмущённо и обиженно произносит Афанасьева, спрыгивая с моего стола и вылетая из кабинета, взмахнув волосами, – Всё отцу расскажу! Вы ещё пожалеете! – Один, – говорю я в пустое пространство кабинета, – Сука… Вот сука. Что это за хрень только что произошла?! Сажусь на диван, устало откидываю шею на мягкую спинку. Твою мать… Я, конечно, понимаю, что она – дочка нашего главного врача, но такое поведение просто недопустимо. Это какое-то бл*дство, иначе просто сказать нельзя! Но главврач просто так мне не поверит, ведь он в своей “милой” дочурке души не чает. И в медицину её провёл не потому, что она хочет и может быть врачом, а потому что понимал что только тут он сможет помочь ей пробиться. А в других сферах ей вообще делать нечего. Но… Чёрт, раньше она хотя бы вела себя адекватно! Что же, с её отцом я всё-таки переговорю чуть позже. А пока… Ищу в своём шкафу историю болезни нашей пациентки – Любови Закировой. Пробегаюсь глазами по анализам… Так. После операции у неё подскочили лейкоциты, повысилась скорость оседания эритроцитов… Это было ожидаемо, ведь такое калечащее вмешательство, как резекция печени, пусть и лапароскопическое, может в послеоперационном периоде давать подобную картину. Свёртывамость – показатели не очень. Ну ничего. Разберусь – и не таких вытаскивал. – Та-ак, – здороваюсь с Закировой после того, как вошёл в её палату, – Ну что, как себя чувствуете? Вид у женщины усталый. До операции она выглядела гораздо бодрее и свежее, сейчас же она бледная, изнемождённая. Что же с ней такое… – Ох, Владислав Игоревич, что-то мне не очень, – честно отвечает женщина, – Живот болит, всё болит, температурю… – Ну ничего, – улыбаюсь ей, стараясь не допустить ещё большего упадка её настроения, – Давайте-ка ваш живот посмотрим, вы мне покажете, где и что у вас болит. Приподнимаю рубашку женщины и вижу просто ужасающую картину! Небольшие шрамики от лапароскопа, которые совсем недавно абсолютно нормально заживали, сейчас красные, отёкшие и болезненные. Твою мать. Инфицированная рана. Теперь понятно, почему она лихорадит. – Вы помните, кто обрабатывал ваши швы? – Да нет, Владислав игоревич, не помню, – сокрушается женщина, – Молоденькая девочка, светловолосая такая… Не дослушивая, встаю и выхожу из палаты. Одного описания мне хватило, что это осложнение – дело рук Афанасьевой. Она у меня попляшет…