Глава 11

Дежурная по этажу прониклась серьезностью момента и метнулась за запасным ключом. Не прошло и минуты, как замок был отперт. Но дверь так и не открылась. Всё еще надеющийся на чудо Пылевич нажал было плечом, но смог только чуть приоткрыть проем, выторговать буквально малюсенькую щелочку, в которую он немедленно уцепился руками. От натуги он даже громко испустил газы, но не обратил на это никакого внимания, повторяя тщетные попытки проникнуть внутрь.

Всё это продолжалось секунд десять, не больше, потом мы с Валентином отодвинули в сторону неудачливый таран и приступили к делу самостоятельно. Пока к нам присоединился подошедший милиционер, дежуривший в лобби, мы смогли раздвинуть щель до размеров, позволяющих проникнуть в номер не очень крупному коту.

Вместе с ментом мы провозились еще с минуту. И только после этого дело вдруг сдвинулось с мертвой точки. Одним рывком мы сдвинули преграду, и путь оказался свободен. Всему виной был Андрей Петрович. Это он лежал баррикадой сразу за дверью. Упал партийный, или какой там еще ответственный, работник крайне неудачно. Своей полуторацентнерной тушей он лег на пороге, при этом правым боком уперся в некстати открывшуюся дверь в ванную. Наглухо закупорил.

Спасать было некого. Товарищ Гальков был мертв самым категорическим образом. Перед смертью он безбожно квасил, о чем свидетельствовали пустые бутылки из-под «Посольской», две штуки по ноль-семь, дополненные густым запахом перегара, смешанным с блевотиной, щедро покрывшей пол и постель, а также физиологическими отправлениями, донести которые до унитаза покойный не потрудился. Что послужило причиной того, что поутру организм Андрея Петровича решил истечь зловонной рвотой, нам было неизвестно. Но исторгал он ее обильно, ибо дурно пахнущая жижка большой лужей растеклась по полу, безнадежно испортив казенный ковер и придав витавшему в номере тошнотворному аромату особую гадкую нотку.

Смерть, она только в кино красивая. Там режиссер долго выкладывает вместе с исполнителем самую драматичную позу, следя за тем, чтобы не испортить прическу и грим. А в жизни вот так – пузом кверху, в обоссанных семейниках и с нелепо вывалившейся сизой мошонкой. Никакой драматургии момента. Впрочем, всё это не помешало заревевшему белугой Пылевичу упасть на грудь тела своего бывшего начальника и запричитать в лучших традициях плакальщиц. Кто ж его знает, может, он карьеру строил не самым популярным в Союзе способом?

– Что здесь, товарищи? – раздался уверенный в своих правах голос, и нас с Валентином мягко, но вполне решительно отодвинул в сторону какой-то хрен в сереньком костюме, точно таком же, как у помощника Галькова, портящего свой экземпляр чиновничьей униформы в полуметре от нас. – Прошу посторонних немедленно покинуть помещение, – и посмотрел на нас как на главную помеху строительства социализма в Сомали.

Чекист, конечно. Поленился вместе с ментом прийти? Или по чину не положено? Не важно. Начал локализовать ситуацию. Милиционер схватил Пылевича за ворот пальто и весьма бесцеремонно потащил в коридор. Впрочем, на нас управы у парня с горячей головой и холодными руками не нашлось. Ибо в дело вступил доктор Геворкян. Самого главного начальника вот этого хлопчика недавно на моих глазах из комнаты выпроваживал, а с этим и вовсе походя справится.

– Вы, товарищ, занимайтесь своей работой, а мы приступим к нашей. Смерть еще не зафиксирована.

Ну и началось. Без зазрения совести оттерли казенным полотенцем места для электродов, сняли изолинию на ЭКГ. Чекист потрошил Пылевича. Гальков оказался вторым секретарем какого-то обкома или крайкома, не разобрал. Пить ему по состоянию здоровья было категорически нельзя. Понизив голос, помощник начальника поведал о профессиональном заболевании ответственного работника, от которого тот пытался лечиться с помощью эсперали. Позавчера после неприятностей по работе Гальков сорвался, а потом заперся у себя в номере и никого не пускал. Вот сегодня утром верный ассистент постучал в дверь и услышал, как Андрей Петрович рухнул на пороге.

Вот она обратная сторона «торпед». Мотивация к выпивке растет и растет, происходит срыв. Человеку уже все равно, что у него в тело вшита порция дисульфирама. А если еще догнаться снотворным… Я повертел в руках пачку таблеток, что лежали на тумбочке, – вместе с водкой в организме образуется смертельный коктейль. Нет, не действуют «торпеды» без психотерапии и групп поддержек. С мотивацией, личностными изломами надо тоже работать. Одной химией не спасешься.

Потом пришлось еще ждать, пока комитетчик перепишет нас в свои бумаги и профилактически застращает всеми карами, если мы вдруг надумаем обсуждать случившееся. Что там произошло такого выдающегося, что можно донести до окружающих, я так и не понял. Говно, извините, у всех одинаково воняет. Скоропомощник, рассказывающий о смертях, это примерно как автогонщик, признающийся в превышении скорости. Знаю, что сравнение я слямзил у Копполы из фильма, но очень уж оно меткое.

* * *

Ну, а после работы – по известному адресу, даже домой не заезжая. Хорошо, что Юрий Геннадьевич ко всем своим талантам и умениям оказался еще и первоклассной сиделкой. Разбогатею, найму его обязательно. Без посторонней помощи наша затея кончилась бы на третий день. Ибо мои силы не безграничны. А состояние пациента без нашей помощи надежды не внушало никакой. Хреновый был дед, я думал, похороним. Пока приехали швейцарские лекарства, одышечка нарастала, кашель усилился, и, сидя в постели, обложенный подушками, чтобы не падал, главный идеолог очень слабо напоминал свои портреты. Но молчал как старый партизан, который и рад бы выдать отряд, да не знает, где он находится.

Простая же штука – небулайзер. Нет ничего сложного. А нет в наших аптеках. Но сальбутамол распылять начал. И эуфиллин. И процесс пошел. А уж цефалоспорин второго поколения и вовсе укрепил нас в надежде, что кризис минует. Лечащий врач из Кремлевки честно приезжал по два раза в день и убеждал Суслова в необходимости госпитализации. За идею старался. Видать, сильно его мотивировали. Я все эти выступления слушал из соседней комнаты, куда уходил, когда с охраны звонили о надвигающейся угрозе. И арсенал был спрятан там. Одно только и счастье, что конструктивных идей кремлевского здравоохранения не хватало для контроля дырок от инъекций на ягодицах. Кому такое кажется слишком фантастическим, тот в отечественной медицине не работал. Как-то одного моего знакомого позвали на разборки по жалобе в здравнадзор. Привезли и пациента, семилетнего мальчика с умственной отсталостью. Вот уважаемая комиссия дала указание продемонстрировать жопку и в четыре пары глаз считали дырочки, выясняли, все ли лекарства ввели в мышцу. Хотя Михаил Андреевич такую инициативу, наверное, вряд ли приветствовал бы. Впрочем, каждый раз Суслов каркал свое категорическое «нет», а дня через три и вовсе пригрозил, что отправит назойливого специалиста в Биробиджан.

Сейчас, спустя неделю после начала курса лечения, можно осторожно сказать, что вроде как дело идет к выздоровлению. Я бы с радостью воспринял известие о своем отстранении, но фиг там. Изгнаны были почти все, а я остался. А у меня, кстати, дома невеста и кот. Не знаю даже, кто из них первым меня забудет, потому что я заезжал туда только переодеться. Хотя сегодня, пожалуй, поеду к себе. Завтра Суслова пусть везут в больницу, делают повторно рентген и анализы, посмотрим, на каком мы свете.

* * *

После моего сидения на даче Михаила Андреевича образовалась проблемка с кафедрой научного коммунизма. Без этой науки, как известно, ни один человек в нашей стране специалистом с высшим образованием стать не может. Хоть инженером-гидрологом, хоть авиастроителем, а уж врачом – тем более. Беда была в том, что ректор на них влияние имел, но очень опосредованное. Только эти деятели могли наплевать на план подготовки специалистов. Мне кажется, дорогая Оксана Гавриловна задействовала связи из резерва.

Собственно, узнал я о проблеме, когда вернулся домой. Аня, как опытный секретарь, доложила, что звонили из деканата и велели прямо завтра с утра не мешкая идти и рассказывать, каким таким образом студент Панов манкирует самой главной в своей жизни наукой.

– Фигня, – отмахнулся я. – два года всего, и вернусь. В красивой форме, стильных черных ботинках. Альбом дембельский заведу, наклею туда фото кирзачей и автомата. И твое, в разделе «Они нас ждут». Придется сфотографироваться с обнаженной грудью, чтобы я не забыл твои очаровательные формы.

– Я тебя, Панов, ждать не буду, – заявила в ответ невеста. – Сразу пущусь в загул. Вон, твоя Шишкина не долго плакала.

– Она, во-первых, не моя. Во-вторых, ее лотерейный билет дал сбой, у Борисыча в ЦКБ проблемки начались.

– Что, не лечатся золотые детки от запоев?

– Не лечатся. Пытались тут собрать группу анонимных алкоголиков – ржут в глаза.

– А с Труновым что?

– Не вся цэкашная элитка ценит хамство в глаза. Выговор ему дали и предупредили, что на вакансию начальника наркологии – много желающих.

Последнее мне рассказал Крестовоздвиженский, который и сам метил на эту должность. Опыт работы есть, передовое исследование по алкоголикам ведется, плюс есть кому словечко замолвить. Я сделал себе зарубку в памяти расстараться и достать для врача чистые партии МДМА и псилоцибина.

– Да… Как говорила приемщица в химчистке «Москва слезам не верит» – своего мужика надо растить самой.

– Ага, – покивал я. – Чтобы генеральшей стать, надо замуж за лейтенанта выйти, да по гарнизонам с ним помотаться…

– Я сразу лауреатшей стану, – засмеялась Аня. – Тебе когда Нобелевку дадут?

– Когда за тему хеликобактер плотно западные фармкомпании возьмутся. Им надо будет продавать лекарства, тесты… Вот и дадут рекламу болезни и бактерии через Нобелевскую премию. Большой рынок и большой куш. Но члены королевской академии консервативны. Лет через десять, не раньше.

– Везде упадок, цинизм и голый меркантилизм. Иди, лауреат, чисти картошку к ужину.

Вот так всегда и происходит. С небес на землю.

Пока чистил клубни, задумался о ситуации. Соломки надо было постелить, тут вопросов нет. Что-то я последнее время сильно воспарил.

Подошел, слегка пошатываясь, Кузьма, ткнулся в голень. Сейчас на него уже хоть без слез смотреть можно. Со слов Ани, сегодня даже поел нормально. Ухо, конечно, теперь совершенно бандитское у него. На носу уже начал формироваться шрам, а глаз поблескивал из-под отека. Обошелся малой кровью, короче. Жаль, что битва за дерево проиграна, но ведь не всё в жизни дается легко.

На следующий день утром я поехал проведать болящего, но застал только отъезд «скорой», увозившей Суслова на обследование. Мой коллега по круглосуточным посиделкам сообщил, что утром дед уже встал и самостоятельно дошел до сортира. Молодец, что и говорить. Теперь бы на санаторно-курортное лечение в соляные шахты, самое оно для болезней органов дыхания.

– А ты что примчался? – спросил Юрий Геннадьевич. – Я ждал ближе к обеду, на обследования посмотреть.

– Да проблема у меня. По вашей части, кстати.

– Говорил же, осторожнее с языком! Опять анонимку написали?

– Хуже. Кафедра научного коммунизма копает под меня. Мол, пропуски важных занятий. В деканат нажаловались. А я предлагал: давайте уволюсь со «скорой», времени свободного будет больше.

– Не надо привлекать внимание к себе. Работай, будто и не было ничего. Сам видишь, Михаил Андреевич на поправку пошел. Ладно, попей чаю пока. Сейчас решим твой вопрос.

Из соседней комнаты послышался голос Юрия Геннадьевича, упоминавшего мою фамилию и название института. Кому-то ценные указания давал, не иначе. Вернулся минут через пять, допил из своей кружки успевший остыть чай одним глотком и сказал:

– Это службишка, не служба. Езжай спокойно в свой институт, претензий к тебе нет. Если что, говори, что работал с отделом пропаганды ЦК, большего им знать не положено.

– Выдали бы мне грозную бумагу, чтобы не трогал никто.

– Ага, «то, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства», – устало улыбнулся Юрий Геннадьевич. – Сиди тихо, и будет всё хорошо. Вы, молодые, не понимаете, что пропуск в двухсотую секцию – ерунда сущая. И удостоверение помощника члена Политбюро из той же оперы. Рано или поздно возникнет соблазн применить где не надо. И тем самым выдать себя. Поверь, сожрут и не поморщатся. Всё, я пойду отдохну немного.

В институт я попал, конечно, не с самого утра, здраво рассудив, что все руководители туда придут еще не скоро, а пока занимаются своими основными обязанностями. Но я не в деканат пошел, а к самим научным коммунистам. Лучше решить проблему на месте.

В преподской сидел как раз тот, кто нужен, ассистент кафедры Марков. Что-то кровожадное мелькнуло в его глазах, когда он увидел меня. Или мне показалось?

– Придется подождать, Панов, – иезуитским голосом сообщил он. – Заведующий сейчас лекцию читает.

Я посмотрел на часы. До конца пары оставалось каких-то семь минут. Можно даже здесь посидеть. Марков недовольно зыркнул на меня, когда я уселся за чей-то стол, выдвинув стул подальше. Завкафедрой вернулся через одиннадцать минут. Нигде, значит, с маршрута не сбился.

– Вот, Иван Гаврилович, смотрите, явился, – торжествующе ткнул в меня пальцем препод.

– А, Панов, здравствуйте, – пробормотал заведующий. – Знаете, я ценю вашу скромность, но можно было бы предупредить, что выполняете поручения в таком… такой организации… Идите, пожалуйста.

Ради выражения лица Маркова не жалко было и утро потратить.

Осталось только сходить в деканат и сообщить, что тревога оказалась ложной и никаких претензий ко мне нет.

– Скорее бы вы, Панов, выпустились. Хуже нет, чем работать со всякими юными дарованиями, одни заботы от вас и седые волосы внепланово, – сказал доцент Клочков, отмечая что-то в своих записях.

– Судя по вашей прическе, Антон Васильевич, до меня у вас таких не было, – улыбнулся я, глядя на нашего зам декана. – Но желание побыстрее выпуститься – это у нас совпадает. До свидания.

* * *

Ну, и снова на дачу к Суслову. Блин, докладывают же охранники куда положено, кто и сколько катается. И если фишка с бета-блокаторами – элемент злого умысла, а не раздолбайства отдельного докторишки, то моя роль в этой истории не останется незамеченной. Хотя… это уже случилось. Так и жалеть, значит, не о чем. Что там у них наверху после этого будет – даже знать не хочу.

А Михаил Андреевич прямо-таки расцвел. Порозовел, одышки почти нет, красавчик просто. Ни за что не скажешь, что ему восемьдесят. От силы семьдесят девять, не больше. Анализы оказались очень даже замечательными, если сравнивать с тем, что было до того. Наверняка кремлевский доктор запишет свою схему лечения как образцовую и будет пихать ее во все дыры. Может, ему даже премию дадут за спасение члена Политбюро.

Ну и всё. Послушал легкие деда в сто двадцатый раз за последние дни и признал, что интенсивное лечение больше не требуется. Небулайзером и без меня воспользоваться смогут, если что.

– Уверенно идем к стабилизации состояния, Михаил Андреевич, – по возможности нейтрально сказал я, заканчивая осмотр. Бравурными интонациями пациент и на службе уже объелся. – Вам бы сейчас, по окончанию курса лечения, в санаторий органов дыхания. Закрепить результат.

– Некогда сейчас, – проскрипел дед. – Нельзя никуда уезжать. Дома полечусь.

– Вы извините, конечно, мое дело маленькое, – продолжил я давить, – но организм может и не выдержать. Я без иносказаний. Звоночек прозвенел громко. Еще немного, и на вашем доме на Большой Бронной уже дырки бы на фасаде сверлили под мемориальную доску.

Суслов отвернулся, помолчал. Ясен пень, про посмертие в таком возрасте слушать не хочется ни грамма. На шутку никак не тянет. Но таково селяви.

– Я подумаю, Андрей Николаевич, – тихо ответил он. – И спасибо вам… за труд.

Протянул конверт. Сам. Ого! Я на выходе заглянул. Пятьсот рублей. Не велика сумма, но приятно. Грех жаловаться.

* * *

Николай Евгеньевич Шишкин добро помнит. Я ему тему с ингибиторами АПФ подогнал, он ее развил, лекарство начал внедрять, плюшки получил. Смотришь, фронт работ расширит, в членкоры изберется. А мне не жалко, пусть растет мужик. Из всей их семейки он самым порядочным оказался.

Короче, за хлебную тему он меня отблагодарил. Сначала позвонил, узнал, дома ли я, удобно ли встретиться. Проявил вежливость. Ну, и подъехал, привез два здоровенных пакета со всякими пищевыми прелестями. В ЦКБ нынче облагодетельствовали народ спецзаказами.

Чаю попили, кота погладили, светскую беседу провели. После чего Шишкин отчалил, пообещав вывод нашей молодой семьи в хороший ресторан.

А мы с Аней сели разбирать дефициты. Впрочем, сейчас в эту категорию входит всё, кроме хлеба с молоком и рыбных консервов типа «Килька в томате». Очень скоро мы разложили трофеи на три неравные кучки. В первую вошло бухлишко. Бутылка «Столичной» в экспортном варианте, полюбившийся мне «Юбилейный» коньячок от армянских товарищей, модный вермут «Чинзано», ликер «Шартрез» благородного изумрудного цвета с родины напитка, и «Джек Дэниэлс», не абы какой, а сингл баррель, который крепостью девяносто четыре пруфа, или сорок семь градусов, если переводить на человеческий язык. Вторая кучка состояла из того дефицита, что можно хранить долго: икра зернистая, колбаска сырокопченая, и прочее добро, малодоступное населению. А вот содержимое третьей кучи надо было употреблять быстро, пока не пропало. Понятное дело, что красивущий ананас на шкаф в виде украшения не поставить, а великолепный осетровый балык надо съесть, пока он не завонялся.

– Давай завтра к твоим съездим, – предложил я. – Гостинцами похвалимся, да и так проведаем.

– Сейчас позвоню, – согласилась Аня. – Только ананас никому не отдам, сами съедим. Даже если сию минуту сладкая парочка припрется, пока не закончится, хрен им дверь открою.

Никто не пришел, и мы слопали фрукт в две глоточки, совершенно негигиенично облизывая стекавший по рукам сок. А потом громко занимались сексом, в том числе и назло Пилипчук, чем-то шебуршавшей у себя на балконе. Может, Оксане Гавриловне вибратор подарить? Привезу из дальних странствий, презентую, смотришь, она станет на радостях сторонницей мирного сосуществования. Высказал идею Ане, которой заодно пришлось объяснить, что такие полезные девайсы за границей продаются совершенно свободно и покупать их совсем не стыдно.

– Мне тогда привези, буду утешаться, пока ты по своим секретным пациентам пропадать будешь.

– А для себя искусственное влагалище, – вспомнил я анекдот, – когда устанем, соединим приборчики, пусть трахаются, пока мы спать будем.

– Кстати, мне вот девчонки пошлый анекдот рассказали, – сказала Анечка, отсмеявшись. – Заболел мужик, вызвали врача. Тот посмотрел и говорит жене: устал он, надо его беречь, холить, позволять вольности всякие, а то и умереть может. Уходит доктор, больной и спрашивает: какой вердикт? Жена вздохнула и говорит: сказал, что умрешь.

Перефразируя – кто в городской скорой служил, тот в цирке не смеется.

– Это разве пошлый? Я тебе сейчас расскажу прямо первое место в этой категории. Трахаются муж с женой, десять минут, двадцать, никто кончить не может. И так пробовали, и сяк, устали, мокрые. Жена и спрашивает мужа: что, тоже никого представить не получается?

– Дурак, – Аня больно ткнула меня кулачком под ребра. – Мне никого представлять не надо.

* * *

Повезли мы Азимовым вискарь и половину того самого балыка, который почти довел до инфаркта бедного котейку. Он мужественно сидел на табуретке и делал вид, что лежащий на столе кусок, источающий такие ароматы, совсем его не интересует. А лапа, тянущаяся к продукту со скоростью миллиметр в секунду, живет сама по себе. Когда до рыбы оставалось буквально полсантиметра, я рявкал: «Кузьма!», и все возвращались на исходную. Кто думает, что этому гаду ничего не дали, тот глубоко ошибается: грамм сто заточил, мерзавец. Просто некоторые жители нашей квартиры не могут противостоять рыжим попрошайкам. Главное, когда я прошу немножечко, то отказывать легко, а когда вот это недоразумение начинает выплакивать, то сразу: «Ой, на тебе кусочек, Кузенька». Вот так люди становятся антисемитами и котоненавистниками. Только огромная сила воли в смеси с гуманизмом высочайшей степени не дали мне до сих пор этот само собой напрашивающийся шаг сделать.

Не к пустому столу прибыли, нас тоже постарались удивить национальной еврейской кухней: свиными отбивными и прочими салатиками оливье. Дана Борисовна попыталась было взглядом уничтожить ноль-семь буржуинского напитка, но не преуспела, видать, не учла поправку на толщину стекла. Так что мы с будущим тестем сели и начали дегустировать. Со льдом, конечно. Александр Иосифович лично ради такого дела отковырял сосульку с балкона.

Какое-то время спустя дамы переместились на кухню, что-то там доделать, а мы продолжили беседу о важных и серьезных вещах. Тут я решил проявить житейскую мудрость и пересказал свои рассуждения о советской зарплате и достатке.

– Ты хоть никому не рассказывай больше, – засмеялся Азимов. – Нет, на две сотни жить можно, но совсем без шика. Мясо на рынке сколько стоит? А курица та же? Разочек сходил, десятку оставил, а нести домой нечего. На машине ездишь? Что с того, что бензин дешевый? А масло? А запчасти? Ты свой волговский мотор чинить пытался? Представляешь, во что это может вылиться? Железку, ее иногда ни за какие деньги не купишь. А не приведи господь, заболеет кто. Так что я нижнюю планку безбедной жизни до четырех сотен подниму, извини. И это только с повседневными тратами, на унитаз, так сказать. Кстати, жене сапоги за полторы сотни не покупал еще? Платье новое ей не шил срочно для похода в театр? Вот тогда и вспомнишь, как на двести думал сладко жить.

– И какая мораль? – поинтересовался я, доливая заморского напитка в стаканы.

– Копи деньги, Андрей. Черный день наступит.