Глава 12

В нынешние времена, когда не то что службы безопасности банков, а даже и бесплатного массажного кабинета нет, телефон выполняет одну-единственную функцию: связывать собеседников. Кстати, вовсе не обязательно быть членом Политбюро, если телефонные хулиганы достают и дышат среди ночи в трубку, достаточно заявления от владельца номера, и негодяя вычислят. Никакой анонимности, сплошная открытость. Поэтому самый страшный кошмар – это жена, общающаяся с подругой пятый час подряд. Короче, телефона не боятся. Вот и я взял трубку спокойно. Звонили владельцу номера, герру Панову. Из Швейцарской Конфедерации, кстати. Старый знакомый, товарищ Паульсен. Коротко общался, по-деловому. Сообщил телеграфно, что дела идут хорошо, работы по димебону уже начались, но в связи со служебной необходимостью возникла нужда подписать кое-какие рабочие документы. Для чего в Москву откомандируют нужного сотрудника из юристов. Который объяснит мне подробности на месте. Удобно ли будет в понедельник, первого февраля?

В указанный день позвонили. Ровно в полдень, как раз после диктора в радиоприемнике, сообщившего, что передают сигналы точного времени. Хороший английский, хоть и с жестоким немецким акцентом. По крайней мере, мы друг друга понять смогли. Поинтересовался, удобно ли будет, если сейчас он заедет ко мне домой? А почему нет? Чистота, порядок, бюстгальтеры на люстрах не висят, обдолбанные кореша по углам не валяются.

Интересно, что надо этому герру Старовецки? Кроме того, что он юрист, обслуживающий «Ферринг», ничего не прозвучало. Ладно, узнаем, и очень скоро.

Блин, да этому товарищу только в кино сниматься! Натуральный адвокат, не спутать! Высокий, худой, очки в старомодной роговой оправе, галстук, будто вросший уже в организм, кожаный портфель, явно перешедший ему в наследство от дедушки, но очень дорогой с виду. Не советский человек. Хорошо, что Пилипчук не видит, как он пришел. Наверное, сразу бы позвонила в приемную КГБ, срочно сообщить о шпионаже. Ну да, я же носитель страшных государственных секретов, знаю, какое давление у Суслова. Не по сезону, конечно, дядечка одет: туфельки для похода от машины до подъезда, шляпа фетровая не для наших зимних ветрюганов, пальтишко демисезонное. Оттого и лицо слегка синеватое. Договорились бы на улице встретиться, не знаю, получилось ли застать его живым.

Мне была вручена визитка, строгая и минималистичная, никаких гербов и финтифлюшек. Маркус Старовецки, юрист. Телефон и адрес. Объяснил товарищу концепцию комнатных тапочек, и швейцарец совершенно невозмутимо переобулся, не выпуская из рук портфеля. Прошли в ту комнату, которая служила у нас гостиной, и я на правах гостеприимного хозяина предложил согревающие напитки. Хорошо, герр выбрал черный чай, потому что больше ничего у нас дома не было. Растворимый дрянной порошок, по недоразумению называющийся кофе, я сам не пью и другим не предлагаю.

Приперся Кузьма, посмотреть, кто этот чужак, посмевший вторгнуться на его территорию. Лицо юриста расцвело в улыбке, и он забормотал «миц-миц-миц». Вот они, предатели, сразу видны стали! Негодяй, не дававшийся в руки частым гостям, включая Симу и Давида, который в общем-то был крестным отцом рыжей сволочи, подошел к иноземному гостю и потерся о его ногу. И погладить себя дал! Осталось только на колени запрыгнуть! Теперь точно к ветеринару отвезу!

После чая с сушками я наконец-то узнал, в чем суть визита. И понял, как мне повезло с Паульсеном. Потому что Фредерик подумал о том, что напрочь у меня из головы вылетело. Всю жизнь я полагался на бухгалтерию, которая высчитывала у меня из зарплаты тринадцать процентов НДФЛ. Остальные мои знания о налогообложении сводились к тому, что дело это сложное и при уплате всего можно остаться без штанов.

Мне в доступных для моего понимания выражениях довели, что таких идиотов, как я, земля еще не видела и только столь юный возраст и страна происхождения могут хоть немного простить столь непроходимую глупость. Ибо я не подумал о налогах ровным счетом ничего. И не дал поручений герру Паульсену в этой области. Пришлось умным ребятам самим подумать за учащегося коррекционной школы.

Короче, я подписал до хренища бумаг. По каждой мне было дано объяснение – что, зачем и сколько раз. И не просто «это доверенность», а с разжевыванием каждого пункта. Мозг у меня кипел от необходимости переводить всю эту белиберду с английского, но Старовецки был терпелив, как католический святой, и не уставал повторять формулировки до тех пор, пока до меня не доходило. Я уже с опаской поглядывал на кажущийся бездонным портфель, рождавший в своих недрах очередные бланки.

Мне казалось, что это будет длиться вечно. Успокаивала мысль, что все мои денежки при минимуме стараний Паульсен мог заграбастать и так. Как раз это Маркус мне объяснил с самого начала. Советский гражданин, подпольно открывший счет за границей, – а я бы даже рыпнуться не мог, любое обращение в правоохранительные органы автоматически значило бы тюремный срок. И здесь, и там. В Союзе – за валюту, на Западе – за налоги. Оставалось только удивиться безграничной порядочности моих партнеров, которые мало того, что меня не подставили, а еще и не дали довести дело до неприятностей.

А я-то мнил себя акулой бизнеса! Как бы не так! Было немного обидно, но самую малость. Главное, что закончилось все хорошо. И я выяснил, что могу положиться на людей, с которыми работаю. А это намного дороже денег.

Я предложил отвезти герра Маркуса куда ему надо, но юрист категорически отказался. Погладил на прощание Кузьму и ступил на порог.

– О, меня встречают! – сказала Аня, выходя из лифта, и тут же замолчала, увидев постороннего.

– Мадам? – приподнял шляпу в приветствии Старовецки.

– Мадемуазель, – автоматически поправила его моя подруга.

– Энтшульдиген зи битте, – извинился швейцарец и очень ловко втиснулся в начавший закрываться лифт.

– Кто это был? – спросила Аня, когда мы оказались дома.

– Считай, что ты не видела никого, – ответил я, внутренне готовясь к борьбе с женским любопытством.

– Хорошо, – неожиданно легко согласилась подруга, целуя меня в губы. – Чайник тогда ставь, я замерзла как собака!

Золото мне досталось, а не невеста! Штучный товар!

– Представляешь, что учудил Симкин кот? – спросила Аня, когда я налил ей чаю, воспользовавшись оставшейся от гостя заваркой.

– Что?

Как оказалось, у родителей Аниной сестры дома тоже проживал персидский кот. Который очень бережно относился к собственной персоне. Позволял трогать и брать себя только в белоснежных накрахмаленных перчатках и по предварительной записи. А тут приехали родственники с двумя реактивными пацанами, которые начали таскать усатого туда-сюда, плюя с высокой башни на родословную и семейные обычаи.

– Так вот Кекс…

– Кекс?! – засмеялся я. – Вот ни разу не аристократическая кличка.

– Что бы ты в них понимал! Мне дальше рассказывать?

– Внимаю!

– Короче, я в гости заезжала – смотрю Кекс трется о ковер как сумасшедший. Тут влетает племянник, пытается схватить кошака, и знаешь что?

– Что?

– Его бьет током! Представляешь?!

Я представил себе этот мурлыкающий электрогенератор и заржал. Физика. Бессердечная ты сука.

* * *

Пришел на работу, никого не трогаю, и тут вызывают меня к Дыбе. Что там главному врачу потребовалось от рядового фельдшера? Ума не приложу. Точки соприкосновения не найти никак. Сегодня Екатерина Тимофеевна была серьезна и собранна. Чем-то встревожена, совсем немного. Но меня то волнует мало. Пусть говорит, чего хотела, и я пойду. У меня там чай стынет, между прочим.

Но руководительница не торопилась открыть тайну нашей встречи. Кивнула на стул и кому-то позвонила по местной линии. Сказала только: «Ждем» и отбой сразу. Лаконичненько. Что меня ждет? Награждать вряд ли будут, ругать вроде не за что. А чего думать? Вот они, гости дорогие. Те самые, про которых Осип Эмильевич говорил, что ждет их всю ночь напролет. Товарищ Викулов, Антон Герасимович. парень из первого отдела, и коллега его, намного моложе, но тоже с лицом, сильно отбивающим желание рассказывать в его присутствии политические анекдоты.

О как! Жить стало веселее, сомнений нет. Товарищи из органов кота за семенники не тянули, к делу приступили сразу. Может, у них тоже чай стынет, кто ж их знает?

– Старший лейтенант Половой, – махнул удостоверением молодой. Спорим, его кличка «Гигант»? – Я оперуполномоченный комитета по Краснопресненскому району города Москва.

Я изобразил внимание. Мне что с этого старлея? А ему с меня?

– На вас поступило заявление об антисоветских высказываниях… Вы работаете в такой серьезной организации… – бормотал он, доставая какие-то бумаги из портфеля.

– Не вижу смысла обсуждать. Я уже объяснял вашему коллеге, что всё это – плод воспаленной фантазии предвзято относящейся ко мне соседки. Грязная инсинуация. Вот Антон Герасимович проверял меня при поступлении на работу, никаких сомнений в моей благонадежности не возникало. Можете ознакомиться с рапортами сотрудников, сопровождавших зарубежные делегации с моим участием…

– Надо будет, проверим, – влез Половой в мой бесстрастный, почти занудный монолог. – Кроме того, имеются сведения о неоднократных телефонных контактах с представителями капиталистических стран, в том числе США, ФРГ и Великобритании.

– И об этом я уведомил сотрудника первого отдела при поступлении на работу, – теперь уже я перебил чекиста. Викулов чуть поморщился на такое неуважение к организации, но обозначил кивок, подтверждая мои слова. – Это звонят зарубежные ученые, задают вопросы по нашему исследованию, получившему международное признание. Я ведь не знал, что о каждом звонке надо докладывать отдельно. Было бы что тревожное, так сразу. А так – я оперирую данными, опубликованными в открытых источниках, как отечественных, так и зарубежных. Всё, что можно разглашать, согласовано с кураторами, Четвертым управлением.

Мы расстались почти друзьями. Половой, конечно, немного пострадал ментально, когда сдуру поинтересовался научными подробностями. И получил – режимы роста бактерии, ферментативную активность, устойчивость к антибиотикам и вдобавок немного медицинской статистики. Сломался он на «коэффициенте корреляции», когда подумал, что «медианное значение» – это уже верх цинизма. От предложения писать рапорт с изложением темы беседы и подробностями разговора после каждого звонка отказался, отбрехавшись уровнем компетенции. Я даже послал Викулову телепатический сигнал с вопросом, зачем конторе такие дебилы, но Антон Герасимович сделал вид, что не разобрал.

Чай, кстати, почти остыл, что не добавило мне хорошего настроения. Тучи начинают сгущаться.

* * *

Где «скорая», хоть и кремлевская, а где романтические истории? Я не про интрижки между сотрудниками, а про серьезные чувства и достойные пера писателей драмы?

После чекистов поехали на «болит сердце». То есть сначала попили чай, попутно обсудив погодные аномалии в виде неожиданной оттепели до всего лишь девяти градусов мороза, сопровождавшейся великолепным юго-западным бризом до пятнадцати метров в секунду. Мы как раз дружно пришли к выводу, что тридцать без ветра – намного меньшее зло, когда Геворкяна позвали записывать вызов.

Безо всякой радости погрузились в моментально стынущую консервную банку и поехали. Вот пока печка протопится, три раза околеть можно. Но доехали без потерь, замерзнуть никто не успел.

Контингент оказался пожилой, семейная пара сильно за семьдесят. Такие божьи одуваны, даже не подумаешь, что за державу на ответственных постах переживали. Хотя кто их знает, может, они по научной части были? Ладно, не до этого сейчас. Бабуле реально хреново. И правда сердце болит, не весь организм от погоды и скуки. Ибо пациентка бледная, губы синие, дышит часто, руку на грудину положила. Давление низковато, сто на пятьдесят, одышка двадцать шесть, пульс за сотню. Я побежал за кислородом, без него тут никак. Пока вернулся, пациентку усадили, подушечки под руки подставили, кардиограмму сняли.

Инфаркт миокарда с интерстициальным отеком легких, вот что у нас тут. И шок кардиогенный вырисовывается. Весело, короче. Нам такое возить нельзя, это реанимации дело, потому что и каждое осложнение в отдельности – дело гиблое, а если вместе… Но лечить нам никто не мешает, очень даже наоборот. Ну, мы и начали, дело привычное.

А на дедулю смотреть было больно. Он охал и что-то бормотал, то и дело доставая Ависа Акоповича вопросами о тяжести состояния и прогнозах. И такой он был несчастный, когда гладил свою супругу по руке, что мне хотелось куда-нибудь побыстрее из этого места сбежать. Держался я исключительно на профессиональном выгорании. Понятно, что бабушке жить осталось не очень долго.

Приехала кардиореанимация, мы собрали вещички и вернулись на станцию. Потом прокатились еще по пустяковым вызовам и к вечеру я про бабулю и думать перестал. Была бы какая полная атриовентрикулярная блокада с желудочковыми экстрасистолами, или еще какая экзотика, а так – случай рядовой, каждый такой и не запомнишь. У нас половина населения умирает от сердечно-сосудистого, другая половина – от рака.

Но память освежил Авис Акопович.

– Повтор у нас, собирайтесь, – сказал он, пообщавшись по телефону с диспетчерами.

– Это куда? – поднял голову от книги Валентин. – Вроде не должно быть.

– На Грановского.

– Вот те раз, – удивился я, – там же госпитализация случилась. Неужели бабулю домой отпустили? Она же никакая была.

– Поехали, узнаем, – сказал Геворкян. – С диспетчерами спорить – себе дороже.

Дверь в квартиру была приоткрыта, и вошедший первым Валентин громко спросил, где хозяева. Голос раздался из той же спальни, где мы были утром, когда лечили женщину.

Дед лежал на той же подушке, какой-то маленький и тщедушный.

– А Надя умерла в больнице, – сообщил он, вытирая слезы. – Час назад позвонили. Я собрался ехать, машину вызвал, а мне плохо стало, сердце что-то… Пришлось вас беспокоить. Вы простите…

Я накладывал электроды кардиографа, Валентин мерил давление.

– Восемьдесят на сорок, – сообщил он как раз в тот момент, когда я отбивал калибровочный милливольт в начале пленки.

– И инфаркт, – добавил я уже после снятого первого отведения.

– Плохо дело, сынки? – спросил дед, так тихо, что даже я, сидя рядом с ним, еле расслышал.

– Инфаркт у вас, Василий Андреевич, – сказал Геворкян, рассматривая пленку, выползающую из кардиографа. – В больницу сейчас поедем.

– На хрена она нужна, больница ваша? Я теперь с Надечкой буду, – четко произнес дед, и я оглянулся, не отвалился ли электрод – на пленке выскочили две подряд желудочковые экстрасистолы и поползла изолиния.

Дед перестал дышать.

– Реанимация! – вскочил Валентин.

– Зачем? – махнул рукой Геворкян, аккуратно оторвал кардиограмму, смял ее и спрятал в карман. Закрыл глаза пациенту. – Ему уже жить незачем было. Оформляем смерть до прибытия. Андрей, сообщите на станцию, пусть милицию вызывают.

* * *

На выходе из ЦКБ столкнулся с мрачным Давидом.

– Со смены?

– Да. А ты?

– И я.

– Чего такой убитый?

Ашхацава пригляделся ко мне.

– Тоже выглядишь хреново.

– Семейные старички божьи одуванчики, – признался я. – Подряд, за день.

– Ушли?

– Убежали. Сначала жена, потом муж, представляешь? Как в каком-нибудь рассказе Грина, они жили долго и умерли в один день. А у тебя?

– Раковый ребенок, терминальная стадия, боли. Наркотики уже не помогают. Выписали зачем-то домой, а родители «скорую» каждый раз вызывают при приступе. А что мы можем сделать?!

Давид со всей дури пнул железную мусорку. Та отозвалась мрачным «бумс».

– Надеюсь, это был риторический вопрос? По пиву?

– Пивом тут не отделаешься. Мне чачу родители прислали. Давай ко мне?

И мы поехали. Я как знал, на работу пешком добирался. Закуски в семье Ашхацавы не было – в холодильнике шаром покати. В магазин зайти не догадались, а потому пришлось использовать корочку черного, и ту только нюхать. Выпили почти ничего, по сотке, а в голове сразу зашумело. Давид все жаловался на Симку, как та его строит, выдалбливает перфоратором мозг. Хозяйка никакая, все у родителей пропадает. Денег тоже нет, даже в свадебное путешествие не поехали. Да и куда можно поехать зимой?

– Вам же надарили до фига и больше!

– Растратили. Телек купили, стиралку… Ну и там по мелочи.

Нехилые такие мелочи.

– Дырку видишь? – друг показал свой затылок. – Нет, ты пощупай. Прямо как дятел. Бум, бум…

– У вас же медовый месяц!

– Мед кончился, – мрачно буркнул Давид.

– А я тебя предупреждал, – мне оставалось только пожать плечами и повторить сакраментальное. – Я тебе говорил. Променял Москву на душевное спокойствие.

Вот она иллюстрация семейной лодки, выскочившей на рифы советского быта.

– Что же мне теперь делать?

– Освежи фильм по «По семейным обстоятельствам». Можно еще «Москва слезам не верит».

– А если серьезно?

Тут я задумался.

– Заделай ей ребенка. Это ее отвлечет на пару лет. А сам заведи себе какие-нибудь мужское хобби, куда она не полезет.

– Типа рыбалки?

– Ага. Дорогая, я на слет любителей-рыболовов на выходные. Чао-какао.

– Значит, подучиваешь дружка?!

Я и не заметил, как пришла Сима. Встала в дверях кухни прямо в пальто, уперла рука в боки. А она растолстела! Или мне так кажется из-за этой дурацкой одежды?

– Не подучиваю, – чуть смутился я. – А излагаю свою точку зрения на решение семейных проблем.

Пока я разглагольствовал, Давид попытался убрать бутылку со стола. Не получилось – Сима заметила, отобрала емкость.

– Я тебе говорила, чтобы твои родственники нам бухло не присылали?

– Говорила.

– Обещала, что вылью?

Давид промолчал. По его лицу было видно, на какое огромное преступление идет еврейская часть семьи.

– Ладно, вы тут развлекайтесь, я пойду. Если что – звоните «ноль три».

Позорно сбежал с места будущего смертоубийства. Семейные разборки – вещь не для посторонних. Они сейчас погрызутся, потом помирятся. А я, если бы влез, то оказался дураком. И врагом, причем для обеих сторон конфликта.

Но дома был все одно пойман уже собственной еврейской частью семьи. Аня в халатике до бедра выглядела намного более секси, чем Сима в пальто. Но руки в боки – это у них семейное.

– Пил?

– Допустим. Месячник трезвости вроде не объявляли.

– Чачу?

– Настучали? – я грустно сел на банкетку. Начал разуваться.

– Не настучали, а проинформировали!

– Вылила?

– Вылила.

– Очень зря. Давид ей такое не простит. Я тут подумал, как бы выглядела современная семья, если брак каждый год надо было бы подтверждать в загсе?

– А ты-то чего пил, философ? – Аня вздохнула, села рядом.

– Во-первых, за компанию. Товарищу хреново, в психотерапевтических целях жахнули по сто грамм, пообщались. Во-вторых, день дерьмовый. Сначала Дыба с гэбэшником, потом старички умерли один за другим. Надоело все, слов нет. Мне срочно надо проходить стадию эмоционального выгорания ускоренным темпом.

– И что, ты теперь будешь каждый раз напиваться?

– Повторяю, приняли по сто грамм. А потом пришла еврейская гестапа. Вот и вся пьянка.

– А Давид чего написался?

– Ракового ребенка в финальной стадии дали под конец смены. Богатые, сука, тоже плачут.

– Прям название к фильму.

Пророческие слова!

– А сестрице своей подскажи, что мужик должен хотеть домой возвращаться. Вот как я, к примеру. А у них там жрать нечего, в углу траву полоть скоро надо будет. А сверху еще гав-гав-гав регулярно. Так и до развода дело довести можно. Ласка нужна, терпение и взаимоуважение. Кстати, есть хочу, не могу. Суп вчерашний имеется?

Аня рассмеялась. Этот анекдот был одним из ее любимых.

– Иди, руки мой, алкаш, сейчас налью.

* * *

После вкусной пищи и суточного дежурства организму требуется сон. Чем я и занялся. Аня поехала в институт, к третьей паре, что ли, Кузьма поддержал меня действием, припечатав к кровати в районе поясницы. И снилось мне, что я завел собаку, а она попала под поезд и скулит, а я никак не могу ей помочь. Проснулся со странным чувством. У меня никогда не было собак, я кошатник. Цокот когтей и запах влажной псины – не мое.

Пошел на кухню, попил воды. Кота немного покормил. Сон никак не шел из головы. К чему он? И почему мне до сих пор слышится собачий скулеж?

– Ты тоже это слышишь? – спросил я Кузьму, но подлец опять притворился, что не понимает человеческую речь, и начал вылизывать ту часть организма, которую я постоянно собираюсь ему удалить с помощью специалистов соответствующего профиля.

Я подошел к входной двери. Нет, точно собака. Забежала в подъезд и жалуется на жизнь? Или случилось что? Надо посмотреть.

Блин, никакая это не собака, а человек. Соседка моя, товарищ Пилипчук. Сидит на ступеньках. Лицо до сих пор, кстати, кое-где в краске…

– Что с вами, Оксана Гавриловна? – спросил я. Глупо, конечно, но что мне было сказать?

– Ногааааа, – протянула она с подвыванием.

И правда, есть такое. Левая голень вражины номер один чуть не под прямым углом согнута в непривычном месте. Как она умудрилась на лестничной площадке? Нет, карма все-таки есть. Не рой колодец, как говорится…

– Сейчас, потерпите минутку, я «скорую» вызову.

Пошел к себе, позвонил коллегам, обрадовал кого-то переломом. Заодно штаны натянул. Вернулся к соседке.

– Сейчас, осталось подождать чуток, выехали уже. У вас документы с собой? Помочь собраться?

Видать, сильно ей припекло, достала из кармана ключи, сказала, где паспорт лежит, а где белье и халат взять. Я отпер ее дверь и, не закрывая, вошел в квартиру. Чтобы Пилипчук не было скучно, комментировал свои действия – куда подошел, что взял. Не очень богато живет старший преподаватель. Похоже, денежку копила на кооператив долго и упорно. Но на три фонендоскопа, стационарно прикрепленные к смежной с моей стене, не поскупилась. Эта музыка будет вечной, такое не лечится.

Побросал в сумку паспорт, бельишко, кружку с ложкой и вынес это добро на лестничную площадку. Очень кстати – и «скорая» как раз приехала. Похвальная скорость, наверное, недалеко были. Так что я дверь запер, Оксане Гавриловне ключи отдал и помог в транспортировке организма столь горячо любящей меня женщины к машине.

Лишь бы она потом не обвинила меня в ограблении своей квартиры. А то скажет, что я вынес килограмм золота и сто фонендоскопов, что делать тогда?