Глава 14

– Торт в форме сердца – красиво, – мечтательно протянула Аня уже в машине. Мы поздравили девушку, договорились о вечерней встрече в ресторане и поехали по домам.

– Подожди, еще будешь вспоминать времена, когда этой хрени в нашей жизни не было, – произнес я очередное пророчество. – На Западе день святого Валентина давно уже считают днем победивших торгашей. Открыточки, кружечки, подушки, всё, до чего фантазия дотянется.

Тут я вспомнил классику и засмеялся.

– Что там?

– Анекдот медицинский. Подходит мужик к прилавку и говорит: «Дайте мне вон ту красную плюшевую жопу». Продавец ему: «Это сердце». – «Товарищ, я двадцать лет работаю кардиохирургом и прекрасно знаю, как выглядит сердце. Так что давайте жопу».

– Нет у вас никакой романтики, – вздохнула Анечка. – Кстати, я на Рождественском бульваре Никулина видела. Я в тот момент улыбалась как дурочка, вспоминала этого мужика с песней про оранжевые трусы, смотрю – он. Подмигнул мне и дальше пошел. Ты и его вовлек в свои аферы?

– Ну так… – многозначительно произнес я, поигрывая бровями.

Не знаю, сколько бы взял Юрий Владимирович за мимолетную случайную встречу, но я вряд ли потяну такой бюджет. И так потратился по самое некуда. Хорошо, ресторан взяли на себя родители. Круглая дата, двадцать два.

* * *

Врачебная тайна – штука суровая. Никому нельзя разглашать, кроме тех, на кого пациент покажет, его самого и следователя в рамках возбужденного дела. А если пациент скажет, что никому, даже ему – то исключительно лица, занятые в оказании медицинской помощи. И еще – коллеги, которым не пофиг судьба соседки. Если просьбу подкрепить бутылкой самого простого трехзвездочного коньяка, естественно. Этот пункт нигде не задокументирован, но если знать кому и как, то работает. Я – знал. Медики – одна из самых организованных мафий в мире. Слова про корпоративную солидарность и взаимовыручку – практически официальны. Между собой люди в белых халатах могут враждовать и устраивать всякие интриги, но стоит чужим покуситься на врача – забывают всё и держат совместную оборону.

Так что я просто звонил Игорю Витальевичу, лечащему врачу моей соседки, и он коротенько говорил, что там с Пилипчук. Даже без подробностей. Лучше, хуже, по-прежнему – выберите нужный вариант.

– Как в реанимацию? – удивился я, когда сегодня он сообщил о перемещении пациентки в другое отделение. – Там же просто перелом!

– Просто, – услышал я в ответ. – Жировая эмболия после перелома, плюс застой, в итоге двухсторонняя крупозная пневмония. А сверху еще диабет второго типа, сам понимаешь, здоровья не добавляет.

Это пятнадцатого февраля было. Я тогда после похода в ресторан пребывал в том состоянии, когда, как говорил персонаж одного фильма, хочется съесть какую-нибудь гадость типа беляша. Ну, и разговор этот не то что забыл, но благополучно задвинул на периферию. В конце концов, я только что пообещал кружке газированной воды, что пора завязывать, а потом зачем-то позвонил. Но семнадцатого прямо с утра мне напомнили. И опять по телефону.

– Слушай, а ты не можешь позвонить в Пензу? – огорошил меня Игорь Витальевич. – А то у нас что-то с линией, и звонить можно только из приемной главврача.

– Могу, – ответил я, – пытаясь помешать Кузьме отгрызть мне мизинец на правой ступне. – Только я там никого не знаю.

– Там твоей Пилипчук племянница живет. Надо сообщить, чтобы приехала. Мы бы телеграмму послали, но эти дебилы в приемном покое записали только телефон, адреса нет.

– Диктуй номер. А что сказать этой даме?

– Чтобы тетю хоронить приехала, а то за казенный счет если в землю зароют, проблемы с наследством могут возникнуть.

Тут-то я в осадок и выпал.

– Что, правда умерла?

– Ага, сейчас на вскрытие идем. Записываешь?

– Записываю.

Мысли путались, одновременно во мне жили два чувства – облегчение и сожаление. Последнее даже сильнее. Вот жила Пилипчук, проблемы создавала, жить мешала. А как умерла, сразу жалко стало. Несчастная, одинокая женщина.

Тем не менее ее смерть сняла с меня просто гору проблем. Потому что просто так кооператив на что-то другое поменять нельзя. Надо от квартиры отказаться, да чтобы купил ее тот, кто надо. Геморрой, короче, таких размеров, что ни один проктолог представить себе не сможет. А меняться внутри нашего кооператива – так и вообще смысла не вижу, бегать с топором и лить святую воду на голову можно и в соседнем подъезде.

Да, я ездил в Банный переулок и узнавал у тамошних жучков перспективы переселения. Специалисты чесали репу и глубокомысленно заявляли, что возможно, конечно, почти всё, но вопрос сложный, а потому требует проработки и дополнительных затрат. Короче, я знаю, у кого учились адвокаты двадцать первого века. Один мой приятель затеял гражданское дело. Платил, пока не надоело. Постоянно надо было какие-то заявления куда-то подавать, ходатайства, куда-то ездить и с кем-то обедать. Не заказчику, а юристу конечно же – высасывание денег.

Вот и я решил пока не торопить событий. Как оказалось – не напрасно. Не пришлось обращаться за помощью ни к кому. И тратить деньги, которых, кстати, тоже негусто. А надо мне только позвонить по межгороду в Пензу, что стоить мне будет сущие копейки.

На том конце провода, несмотря на утро рабочего дня, нашлось кому ответить. К счастью, никаких охов и воплей, уточнили, в какой больнице лежит тело, и закончили разговор. Сейчас без всяких катализаторов родственники зашевелятся: на кону бесхозная квартира в Москве. Ничего, что однушка и последний этаж, зато место престижное – хочешь сдавай, хочешь сам живи. Да, повозиться придется, в наследство через полгода только, но это же сущая ерунда по сравнению с призом. Так что похороны Оксане Гавриловне обеспечены не за государственный счет.

Казалось бы, невелика потеря, если покойника держава похоронит. Она же богатая, с нее не убудет. Некоторые даже пишут заявления, мол, в связи с тяжелым материальным положением просим зарыть без нас.

Приятель мой работал в бюро судебной медицины и очень любил развлекаться с такими кадрами. Приходят, спрашивают: можно ли? Он им – да, никаких проблем, вот образец заявления, вот ручка вам, бумага, там можете присесть, чтобы удобнее. Родственники, обрадовавшись образовавшейся халяве, рисуют ходатайство и отдают. И уже на выходе из кабинета начинался спектакль. Вдогонку любителям дармовщинки летел вопрос: в курсе ли они, что только что отказались от всяких наследственных прав? Квартирка со всем содержимым отойдет нашей горячо любимой родине, чтобы у той были денежки на погребение бесхозных покойников.

Естественно, просители возвращались и вспоминали, что под подушкой немного денег на сосновый гроб всё же найдется. Приятель возражал: всё зарегистрировано, вот журнал с прошитыми и пронумерованными страницами, печать, неприятности будут. Его пытались подкупить, причем способы были очень разнообразные. Ему угрожали, и даже пару раз избили. Но он говорил как-то, что главное в этом деле всё-таки не деньги, а выражение лиц хитрованов. Впрочем, от вознаграждения он не отказывался никогда.

* * *

В институт я поехал ко второй паре. Надо же хоть раз в неделю там показываться, чтобы не забыли. А новости быстро доходят: на кафедре общей гигиены уже и объявление висит.

Посидел на парах, пообщался с народом. И двинулся в Институт питания. Там как раз было чем заняться. Втык, полученный от Морозова, был не единственным. Видать, он сам от кого-то люлей получил, вот мне согласно эффекту домино и прилетело. Жаль, конечно, что я – конечная станция, передавать некому. Прям как у голубей. У них есть такая фишка – порядок клевания. Альфа-доминант клюет субдоминанта, тот субсуб и далее по лесенке до самой последней омеги. А той тоже хочется кого-то клюнуть, а некого. Приходится стучать клювом по земле. Не Кузьме же мстить, в самом деле. Тяжело вздохнул: придется терпеть.

Тему диссертации полуофициально согласовали. Понятно, что на бумаге всё начнется после диплома, но в жизни разрешили разрабатывать проблематику, кое-какой материальчик готовить.

– Так, вот тебе письмо, отвезешь в НИИ гастроэнтерологии, – дал мне бумаги Морозов. – Знаешь, где это?

– На Энтузиастов, почти на МКАД.

– Ага, до Владимира совсем недалеко останется ехать, – улыбнулся Игорь Александрович. – Не знаю, удастся ли к Логинову попасть, надо бы насчет проведения исследования удочку закинуть. Тебе много не надо, сотню основной группы, сотню контрольной…

– Совсем немного получается, – добавил я сарказма. – В критерий Стьюдента уложимся?

– А кто обещал, что будет легко? Зато у Анатолия Сергеевича и база отличная, и пациентов искать не надо. Они там и сами будут для себя материал собирать, обрабатывать.

– А кто этот Логинов? – спросил я. – А то еду неизвестно к кому.

– Директор института, главный терапевт Минздрава. Членкор, кстати, так что ты там анекдоты не рассказывай. Земных поклонов тоже не надо, но аккуратно себя веди. Всё, позвонишь потом, доложишь о результатах.

Человек с таким количеством постов на месте точно сидеть не будет, так что я попал к заму по науке. Тоже неплохо. Потому что письмо прочитали, одобрили и пообещали режим наибольшего благоприятствования – благо про наши с Морозовым исследования все уже знали. Так что при желании месяца за полтора можно всё и провести.

А хорошо быть соавтором революционного метода под эгидой Четвертого управления! Везде тебе рады, никто не прогоняет. Желаете провести исследование на нашей базе? Да мы только рады! Нам тоже упадет звездочка на фюзеляж нашего медицинского истребителя.

Даже чаем напоили!

* * *

А на обратном пути случилось оно самое. Которое имеет отношение к математической постоянной, равной отношению длины окружности к её диаметру. Числу Пи, короче. Машина встала. Холостые, собака, держит, а пытаешься двинуться – глохнет. Я уже и капот поднимал, и по колесу стучал. Ноль эффекта. Не иначе, привет с последней заправки.

На экзотический автомобиль, испытывающий трудности в эксплуатации, остановился посмотреть таксер. Подошел, посочувствовал. Двигатели у нас одинаковые, так что диагноз он выдал сразу – засрало карбюратор. И помощь предложил, в восьмом таксопарке, здесь почти рядом, возьмут недорого – всего чирик, сделают быстро.

Других вариантов всё равно не было, согласился. Вот меня и оттащил мой новый знакомый Коля, таксист с двадцатилетним стажем, на тросике в этот самый парк. Отдал ему червонец за буксир и еще один за знакомство с автослесарем Матвеичем, который назначил встречу на завтрашнее утро.

Побросал в сумку то, что в машине оставлять не стоит, и побрел к метро. До «Авиамоторной». Вроде пока ехали, недалеко казалось, а пешком больше двадцати минут шагать пришлось. Спина мокрая, лицо задубело – в Москве зима попыталась взять реванш у весны. Всё не слава богу. Ничего, сейчас домой прибегу, согреюсь.

Попал я, конечно, в час пик. Толпы работяг с завода стремятся попасть под землю, перед входом на эскалатор порядочная пробка собралась, так что спускаемся в колонну по два, никакой беготни. А ехать долго, поспать можно, пока на платформу попадешь.

И вдруг мы, вернее, наш эскалатор, поехал очень быстро. Нет, он, скотина, помчался! Внизу закричали, и я живенько представил, что там сейчас творится. Сошедшие отойти не успевают, в них врезаются всё новые пассажиры, и получается куча мала. В которую попадать не хочется никак.

Не знаю, что меня сподвигло, может, я автоматически это сделал или последовал чьему-то примеру, но я схватился за поручень и прыгнул на разделявшую нас со встречным, работавшим на подъем эскалатором, балюстраду. Да хоть куда, лишь бы не оставаться здесь!

Блин, как же больно! По инерции меня пронесло вниз, я со всей дури стукнулся бедром о светильник. А потом сверху добавил какой-то крупный мужик, решивший последовать моему примеру. Когда я сполз на встречный эскалатор, то оказался свидетелем того, как пластмасса на балюстраде лопнула, и женщина, не успевшая слезть, с криком провалилась вниз.

– Прыгайте! – заорал я верхним. Ко мне присоединилось несколько человек.

Они там что, не перекрыли вход? Эскалатор и не думал останавливаться, и люди на нем не кончались. Наконец остановился тот, на который занесло меня, и я, распихивая людей, похромал вниз с воплями «Я медик, пропустите!». Пластик на балюстраде лопнул еще в паре мест, снизу доносились стоны пополам с матами.

А внизу был просто сущий кошмар. В куче перед эскалатором набросало несколько десятков людей. Кто-то отползал в сторону сам, кого-то начали оттаскивать пассажиры. И я включился в этот конвейер. С каким-то мужиком лет сорока мы на пару взялись вынимать из кучи людей и относить их в сторону. Просто складывали под стенку, делать что-то по медицине пока некогда было. Сейчас прибудут те, кому положено заниматься сортировкой и оказанием помощи. А я только наложением рук могу пока. Хватай покрепче, неси быстрее.

Поломанных было просто очень много. Неимоверно. Руки, ноги, ребра. Человек шесть мы отнесли к стенке. Первый погибший, молодой парень лет двадцати пяти, попался нам, когда мы уже вынесли из кучи человек десять. Шея у него была согнута под каким-то странным углом, а когда мы сдвинули его с места, то мотнулась со стороны в сторону, будто держалась только на паре веревочек.

Тут начали подбегать первые менты сверху. Трое местных, с платформы, они с нами с самого начала были, носильщиками-спасателями временно стали. Нас с напарником оттеснили в сторону, мол, спасибо, уступите дорогу профессионалам. Мы отошли к стеночке и начали отряхиваться.

– У тебя рукав оторвался почти, – сказал я мужику. – Кстати, Андрей, – и протянул ему руку.

– Витя, – ответил он рукопожатием. – У тебя вон брюки по шву разошлись. Тоже жена ругать будет? – И мы нервно засмеялись. Это стресс так работает. Кто-то рядом рыдал, кто-то кричал. В ушах будто пробка стоит.

– Надо бы выбираться отсюда, – сказал я. – Блин, где я хоть сумку выронил?

– Не та? – показал куда-то мне за спину Виктор.

– Она самая. Потоптались по ней знатно, – я поднял многострадальную сумку и начал отряхивать ее. Смотрю на часы. Полчаса прошло.

Появились первые бригады «скорой». Они сыпались пешком по второму эскалатору, сразу с носилками.

– Каримов, ты? – я увидел «штатного диссидента» со своей старой подстанции.

– Панов? Ты что тут? Или кремлевских тоже сюда направили?

– Нет, пассажиром. А ты как здесь?

– Сюда всю Москву гонят.

Каримов открыл чемоданчик, достал бинты, складывая их на лежащие рядом шины. Я промыл кое-как руки из флакончика, начал ему помогать. В основном подержать орущих раненых. Врачей на всех не хватало, поэтому работали и фельдшеры, и даже милиционеры. Зафиксировать, на носилки и вперед тащить наверх.

– Как там Томилина? – между делом спросил я Каримова. Психика защищается от окружающего ужаса, нормалёк.

– Выписали на домашнее долечивание. Вроде идет на поправку. На шину, наложи вон той женщине.

Черт, да у нее открытый перелом голени. Хрен наложишь. Кость торчит, кровь идет. Дамочка лет тридцати с гаком, без сознания – уже легче. Накладываю жгут, повязку. Пытаюсь пристроить шину. И тут женщина открывает глаза. Зрачки – по пять копеек.

От ее вопля я второй раз глохну.

– Тише, гражданка, тише! Знаю, что больно, потерпите, сейчас мы вас эвакуируем.

Я бросаюсь к чемоданчику Каримова за обезболивающим, а там уже шаром покати.

– Извини, Пан, все вколол, – фельдшер разводит руками, помогает мне переместить поломанную на носилки. В ход идут уже какие-то метровские, из темы гражданской обороны.

Милиционеры, сняв кители, лезут в подэскалаторное помещение, вытаскивают упавших. Тут тоже ужас-ужас. Пробитые головы, вывернутые конечности. Но наша работа завершена – бригад становится все больше, в глазах рябит от белых халатов.

– Пошли, что ли? – Каримов снимает окровавленные перчатки. Складывает их в чемоданчик. Это только в богатой Америке доктора выбрасывают перчатки на пол, а у нас каждый бинтик подотчетный.

Мы поднимаемся наверх, протискиваемся между стоящими впритык «рафиками». Каримов дрожащими руками закуривает.

– Будешь?

Открытая пачка сигарет оказывается перед моим лицом. Соблазн снять первый стресс велик, но я отказываюсь:

– Не, спасибо.

– Ну смотри, – фельдшер затягивается, ищет взглядом свою машину. У некоторых на крышах работают мигалки, доктора бегают туда-сюда. Целый медицинский конвейер тут. За милицейским оцеплением толпа любопытных. До нас доносится «самая верная информация» о перемолотых шестеренками десятках людей. Вот так и рождаются слухи. Если что, я видел неоднократно: в подэскалаторном пространстве никаких шестеренок.

– Считай, второй раз родился. Как умудрился выбраться?

– Скакнул на другой эскалатор.

– Ясно. Слушай, ты с Ленкой как? Все уже?

Во как парня «несет»…

– Ну да, давно. А с какой целью интересуешься?

– Да хочу к ней заглянуть, узнать, как дела. Нравится она мне.

– Ну в добрый путь, что еще могу сказать?

Мы уступаем дорогу выбуксовывающему на дорогу «рафику». На его место тут же встает новая «скорая».

– Спасибо. К ней правда какой-то комиссованный вояка ходит. Слышал, как бабы наши рассказывали. Типа она с ним из больнички переписывалась.

Костик! Красавец. Не зря я ему контактики Томилиной дал.

– Ты, конечно, покруче будешь, – я хлопнул Каримова по плечу. – Скольких сейчас спас? Семерых?

– Ты тоже троих обработал. Опять в газету попадешь.

Вот никак им не дает покоя мое ныряние к автобусу.

– Каждому воздастся! Но я – вряд ли, меня никто никуда не записывал. Да и не будут про такое писать… сам понимаешь…

– Ну да, ну да…

* * *

– Божечки ты мой!

Стоило Ане увидеть меня, она чуть в обморок не упала. Схватилась за дверной косяк, потом за сердце. Я был тут же ощупан, облапан, разоблачен и освобожден от остатков одежды. Порвались не только брюки, но и пиджак сзади. Австрийский плащ – в хлам. На сорочке – кровь последней пациентки.

– Что случилось-то?!

– Авария в метро. Эскалатор на Авиамоторной помчался вниз, люди провалились, поломались…

– Ой-ой-ой… Много погибло?

– Я три трупа видел. Одному и вовсе глаза закрывал.

– Боженьки! Давай в ванную, я тебя осмотрю. Может, в стрессе не заметил чего…

Кроме царапин и ушиба бедра, к которому тут же был приложен лед, у меня ничего не нашлось. Счастливчик. Мог бы сейчас лежать в прозекторской под простынкой. А так только синяк на полноги.

Начался отходняк. В ногах появилась слабость, задрожали руки. Я заторможенно, придерживая полотенце со льдом, прошел на кухню. Аня копалась в ящиках:

– Андрюш, а у нас ничего и нет. Ни коньяка, ни водки. Валерьянки и той нет.

– Ну да… сапожник без сапог, – я вытер лицо рукой. – Обычное дело. Валерьянку бы выжрал кот, коньяк – гости. Переживем.

– Я бы сейчас и у Пилипчук заняла. Ну не отказала бы она в такой ситуации!

Я схватил невесту за руку.

– Ань, соседка тоже… того.

– Что того?

– Преставилась.

Я попытался вспомнить классификацию Ильфа и Петрова. Что там говорил Безенчук Ипполиту Матвеевичу? Крупный мужчина – дает дуба или играет в ящик. Торговый вроде приказывает долго жить. Незначительная персона – протягивает ноги. А старушки? Точно:

– Отдала Богу душу.

– Вот это новость… – пробормотала Анечка.

Тут зазвонил телефон. Я дернулся было, но тут же боль в бедре усадила меня обратно.

– Здравствуйте… Да, дома Андрей Николаевич… Сейчас позову, одну секунду… – Аня протянула мне трубку и шепотом сказала: – Какой-то Евгений Иванович тебя.