Глава 15

Я – лауреат. Международной медицинской премии имени Роберта Коха. Эту новость мне сообщил лично Чазов, которому позвонили из советского посольства в ФРГ. Ее дали на нас двоих с Морозовым за выдающееся открытие в области микробиологии, дальше шла длинная цитата, которую Чазов мне явно зачитывал по бумажке, а я вот не потрудился записать или запомнить. Евгений Иванович непривычно долго меня поздравлял, пел дифирамбы. Мимоходом сообщил, что лично возглавит делегацию, которая отправится в ФРГ на вручение премии. Оно и понятно – часть исследований бактерии проводилась в ЦКБ, и Институту питания придется поделиться лаврами.

Аня во время разговора ушла в ванную, и я продолжил уже без нее. Потому что честь сообщать Морозову о победе выпала мне, до него не дозвонились. Я набрал домашний номер, долго слушал гудки, переваривая и укладывая в голове новости. Не было ни гроша, и вдруг алтын. Буквально три часа назад я отскребал людей от бетонного пола и накладывал шины, а сейчас уже собираюсь в Германию зачитывать приветственную речь в смокинге. Или там полагается фрак? Черт, это же придется немецкий учить… Хотя зачем? Лезет же всякая дурь в голову.

Наконец трубку подняли, Морозова позвали к телефону.

– Игорь Александрович, это Панов. Открывайте шампанское!

– Дали?!

– На двоих, вручения через две недели во Франкфурте-на-Майне. Чазов звонил лично сообщить.

Морозов был рад. Морозов был счастлив. Я услышал, как он подзывает жену, делится с ней новостями. А я вот решил попридержать коней и Ане пока ничего не говорить. Вот будут билеты, визы, тогда скажу. Иначе можно сесть в лужу. А ну как после польских событий коварные штатовцы решат подложить какую-нибудь свинью? Тем более на премию этого года, как сообщил Чазов, нацеливался американский микробиолог Раймонд Эриксон. За исследования вируса саркомы Рауса. В пролете оказался не только американец, но и его соавтор – швейцарец Франц Эш. Выходит, мы перешли дорогу серьезным ученым, за которыми стоят большие исследовательские центры.

Чтобы унять зуд и отвлечься, я заказал телефонный звонок в Орел. Пока Аня плескалась в ванной в полном неведении, мы мило пообщались с мамой, я узнал все последние новости, сплетни, к телефону был даже допущен отчим, который изъявил желание опять погостить в Москве. А то прошлый раз не все столичные магазины удалось посетить. Мягко уклонился от этого визита, сказав, что меня ждет длинная командировка, Аня же усердно учится в институте. И ведь нигде не соврал ни полслова!

– Кто звонил? – Аня наконец-то вынырнула на поверхность, не прошло и часа, и теперь сооружала у себя на голове тюрбан из полотенца. Всегда поражался этой врожденной способности женщин. Причем ни длина волос, ни величина полотенца на процесс не влияют – все равно что-нибудь накрутят. Еще и бедрами сыграют так, что во рту пересыхает.

– Да так, по работе, – я попытался свести на нет обсуждение. – В Орел потом звонил, привет тебе передавали…

– Ты врать не умеешь, Панов! Самый главный начальник звонил?

– Самого главного зовут Леонид Ильич, если ты забыла. А Евгений Иванович…

– Чуть поменьше. Чазов, да? Ты челюсть на колени уронил, как его имя услышал! Колись, что там? Немецкая премия?

* * *

Как не хотел утром идти на работу, а пришлось. Тело болело, протестовало. На ноге образовался огромный черный синяк. Прям хоть в травмпункт езжай. Собрал в кулак всю оставшуюся силу воли, сделал себе йодную сеточку и уже приготовился делать завтрак, как выяснил, что заботливая Аннушка перед выходом на учебу сготовила мне омлет. Причем с начинкой из сыра, лука, мелко порезанной колбасы. А еще записку оставила: «Люблю своего лауреата!»

Чего уж там… Приятно. Скрепя сердце поел, собрался на работу. Только вышел на лестничную площадку, а там переезд. В квартиру слева заселяется целая семья. Низенькая, пухленькая женщина таскала коробки, ей помогали два белобрысых реактивных пацана лет восьми, скорее всего, погодки. А вот представительный папаша, очкастый мужичок под сорок, пинал балду. Одной рукой переносил цветочки и себя не утруждал. Вторая оказалась привязана к груди.

Я пригляделся к нему – узнал Кузнецова с кафедры психиатрии. Это ему я сдавал экзамены, и на его лекции Давид блистал остроумием с вопросом пациентке про икру пираний.

– Панов?

Преподаватель меня тоже узнал, подал левую руку.

– Семен Александрович, – я осторожно пожал ладонь. Новый сосед был явно травмирован, но я никак не мог понять чем. Кривился при каждом движении.

– Будем теперь рядом жить, – препод вымученно улыбнулся, представил меня своей жене, Зое Петровне и сыновьям.

Я спросил:

– Упали где-то неудачно?

– Уж лучше бы так, – криво улыбнулся Кузнецов. – Я в Кащенко подрабатываю на полставки…

– Пациент? – догадался я. – Напал?

Вопрос не праздный. Старые доктора, помнящие традиции, считают своим долгом беседовать с больными у себя в кабинете. Они еще не испорчены нормативом двадцать четыре головы на ставку, бесконечными историями, актами, выписками, эпикризами, запросами, справками, и прочим бумагоделанием. Некоторые даже чаи гоняют, пытаясь получше установить контакт. И ничего ведь их не берет! А пациенты психиатра, особенно первичные – та еще лотерея. Кусаются, дерутся, душат… Смертельные случаи тоже бывают. Поэтому совсем опытные ставят за спиной пациента санитара. К сожалению, мордовороты ростом два метра и с кулаками размером с боксерскую грушу все ушли сниматься в кино. В жизни это большей частью женщины, в том числе и пожилые. Так что в случае агрессии не вырубят, так хоть притормозят. Впрочем, и им достается. В том числе и поэтому у меня к тем славным дамам, которые гасили мой организм аминазином год назад, никаких претензий никогда и не было. Есть опасность – коли, потом разберутся.

– Да нет, и не скажешь даже, – мотнул головой новый сосед. – Поступил пациент с МДП. Здоровенный такой, бывший борец-классик. Крупный, но в основном тихий. Возбуждение в фазе гипомании мы ему достаточно быстро купировали, лежал, успешно лечился. Ни разу с Магомедом…

– Магомедом?

– Мужик с Кавказа. Дагестанец, кажется. Им там, – Кузнецов хохотнул, поморщился от боли, – сразу при рождении первый юношеский разряд по борьбе выписывают. Ну так вот. Спокойный, ни разу с ним проблем не было. А тут студенты-медики на практику приехали, я их вел по отделению. Ну и Магомед подошел, благодарит за лечение. Обниматься полез. Взял меня, приподнял и прижал к широкой груди. Перелом трех ребер и плеча.

– Печалька… – только и смог сказать я. – Ладно, удачного новоселья, побегу. Мне машину из ремонта забрать еще надо, на работе договорился, что задержусь, но сами понимаете, лучше не злоупотреблять. Если нужна какая помощь – обращайтесь.

Мы пожали друг другу левые руки, я порадовался, что наконец у нас появились адекватные соседи.

* * *

На «Авиамоторной» уже всё убрали. Будто и не было ничего. И тот самый эскалатор работал сейчас на подъем. Наверное, так и надо, жизнь продолжается. Хотя я бы не возражал против малюсенького мемориала. Повесили бы плакатик, цветочки положить, чтобы память была. А так…

На поверхности я понял, что два километра до таксопарка я ползти буду, причем не под конец, а сразу: нога чувствовалась на каждом шаге. Так что ступил с бордюра на проезжую часть и активно стал мешать проезду такси.

– Ты, придурок, что творишь? – выскочил на дорогу маленький щуплый татарин. – Жить надоело? Видишь, в парк еду! – махнул он на лобовое стекло.

– Так мне туда и надо. За рубль довезете?

– Садись, – махнул рукой водила.

Вроде и ехали немного, но дядя Ринат, так он велел себя называть, ситуацией проникся и довез меня до самых ворот бокса, в котором вчера я оставил машину. За такой сервис и рубля не жалко.

Кстати, про поездку в парк была такая антитаксерская шуточка: когда те сами предлагали услуги на каком-нибудь вокзале, то бывало, получали в ответочку тот самый возглас. Мелкая месть, а всё равно приятно.

Автослесарь Матвеич, увидев меня, кивнул на машину, мол, готово. Отработал аванс, значит, не обманул.

– Охота тебе зимой аппарат гробить? – спросил он, отдавая ключи. – Кузов у тебя, конечно, вечный, не сгниет, не разобьешь, мечта. А движок? Воду из газовского вечером слей, утром добавь, масло на морозе густое, аккумулятор домой занеси, чтобы утром завести можно было…

– Понятное дело, хлопот вагон, – согласился я, – а только на своих колесах ездить интереснее. К хорошему быстро привыкаешь. Гараж вот оформлю скоро, полегче немного, там от метро недалеко.

– Слышал, что вчера у нас случилось? – откликнулся на упоминание подземки Матвеич. – Во страсти-то…

– Даже видел, – признался я. – Вон, ногой ударился, еле хожу. Так что общественный транспорт мне пока противопоказан.

* * *

Дернули меня к Дыбе часа в три дня, мы только с вызова приехали. Одно хорошо – носить особо много не пришлось, а дома у контингента всегда с лифтом, хрущевки – не для них. Но всё равно двигаться не хотелось. Лечь бы, закрыть глаза и слушать телевизор.

У начальницы меня ждал испытанный коллега Крестовоздвиженский. Тоже с премией поздравил, но коротенько, без речей. Кивнул на телефон, видать оговорено было, и Екатерина Тимофеевна пододвинула аппарат к краю стола. Не садясь, Анатолий Варфоломеевич набрал номер, представился, послушал и повесил трубку.

– Мы поедем, – он Дыбу не спросил даже, а уведомил. А мне и слова сказано не было.

Мы молча спустились по лестнице, вышли на улицу.

– Кто? – спросил я.

– Игорь Юрьевич.

– Да уж… Долго пьет?

– Неделю, но там… во все тяжкие. Поехали, будем напутствие получать.

– Сам?

– Да не трясись ты, сегодня всего лишь зам, Цинев.

Я постарался вздыхать не очень заметно. Всё-таки с Григорием Карповичем почти не страшно. Хоть и понимаю, что при нужде генерал меня в расход пустит и не поморщится. Возможно, потом пожалеет. Тьфу ты, вот дурь в голову лезет!

Приехали мы в ту же квартиру, что и в прошлый раз. Григорий Карпович ждал нас внутри, сидел на кухне и совершенно мирно пил чай. Посмотрел на нас, ввалившихся с нашими сумарями и аппаратурой, приглашающе махнул рукой. Но садиться не предложил, из чего я сделал вывод, что пахнет тут вовсе не наградами, а пистоном. И в прогнозе не ошибся.

В основном, конечно, досталось Крестовоздвиженскому. За отсутствие результата, что пациента бросили на произвол судьбы. Анатолий Варфоломеевич – человек опытный, оправдываться не пытался даже. Тут один ответ только и возможен – виноват, исправлюсь. Начальники это больше любят.

– Значит так, – перешел к оргвыводам чекист, – сейчас ваша задача состоит в том, чтобы не только капельницы ставить, но и постараться прекратить это пагубное дело надолго. Что у вас с этим экспериментом? – спросил он Крестовоздвиженского.

– Не всё гладко, – изложил проблему нарколог. – Не хватает чистых материалов, нарушается дозировка, а она там минимальная, из-за этого…

– Понятно, – перебил его Георгий Карпович, – если будет что надо, то…

– Одному человеку дозу подберем за короткое время, – быстро понял Анатолий Варфоломеевич.

– Ладно, поработаем в этом ключе. Сейчас какие предложения?

– А насколько широк… круг полномочий? – влез я.

– На Новую Землю не полетите, а так – предлагайте.

– Нам нужен один ваш сотрудник… ну, чтобы обеспечил отсутствие вопросов и благосклонность руководства…

* * *

Короче, одобрили. С поправками и дополнениями, но возражали не сильно. Цинев хмыкал только вначале, а Варфоломеич не удержался, хрюкнул.

– И где вы планируете проводить мероприятие? – спросил Цинев. – Не в ЦКБ же? Вдруг какое осложнение…

– Разрешите, я сейчас позвоню? – спросил я и пошел к телефону, доставая на ходу записную книжку.

Чем ниже уровень исполнителя, тем проще решаются вопросы. Начни проводить все сверху, официально – тут и до министра здравоохранения дойти недолго. Но стоит помнить, кто руководит подразделением в отсутствие начальства. А с такими людьми зачастую литр отечественного портвейна позволяет сделать больше, чем с постановлением Верховного Совета.

Нам повезло, мой однокурсник Ваня Сазонов как раз сегодня дежурил. Один, без ансамбля. И за коньяк с колбаской согласился на проведение перформанса на вверенной ему территории. За бухло Иван вообще на всё был готов. Парень он неплохой, добрый и отзывчивый, но вот соблазны большого города оказались сильнее, и сейчас он балансировал на тонкой грани между употреблением и зависимостью.

Коньяк и колбасу реквизировали у пациента – время близилось к семи, и мы могли элементарно не успеть в магазин. Проверили еще раз давление в куче с прочими показателями, и начали операцию «Ангел». Клиента, который так толком и не проснулся, погрузили в «рафик» и потихонечку повезли. Компанию нам составил парень с неизвестным нам званием по имени Антон. С возложением на него роли ассистента и защитника. Если что, он будет пугать окружающих красной книжечкой с гербом и словами об оперативном мероприятии. И правильно, чем меньше народ о задуманном нами узнает, тем ниже шанс утечки.

Патологоанатомическое отделение обычной больницы, в просторечии морг, как правило, работает с восьми до пяти в будние дни. Всё остальное время оно только принимает клиентов. То есть днем народу полно, а по окончанию рабочего дня наступает та самая тишина, перешедшая в поговорку.

Первый этап закончился штатно, без сюрпризов. «Рафик» никто не тормозил и не поинтересовался, на кой ляд нас понесло к моргу. Ваня никуда не пропал и, что самое главное, не передумал. Мы выгрузили Игоря на каталку и повезли. Уколотый в тыл феназепам глубокий сон не гарантировал, но алкоголь свое дело сделал, и организм клиента перенес подготовительный этап без всяких неожиданностей. И даже соприкосновение с холодным секционным столом не привело к пробуждению.

Второй этап предполагал ожидание. Смысла дежурить всем вместе не было, и смотрели за спящим Андроповым-младшим по очереди. Пьяный сон постепенно перешел в обычный, Игорь даже начал подхрапывать.

Наконец, холод морга сказался, Андропов заворочался, протер лицо руками. Сел. Свет от дежурной лампочки слабый, но и его хватало для обзора. Посмотрел влево. Там лежал труп мужчины. Вправо – еще одно тело, накрытое простыней. Игорь приподнял собственное покрывало и закричал. Протяжно так, жалобно. Схватился за голову, за грудь. Крик усиливался, «пациент» попытался сорвать бирку с ноги, не смог. Сейчас он грохнется на кафельный пол, а нам этого совсем не надо.

Я щелкнул выключателем, в морге зажегся яркий свет. Мы зашли всей честной компаний, встали вокруг секционного стола.

Игорь хватал ртом воздух, смотрел на все ошалевшими глазами. Запашок от него шел, конечно…

– Посмотри сюда, – я откинул простынку с трупа пожилого мужчины. Синюшный цвет лица – производил неизгладимое впечатление. – Продолжишь бухать, ляжешь на его место. Закопают тебя, и все.

Андропов стучал зубами, пытаясь что-то сказать. Наконец, кивнул. Ну и то хлеб. Мы помогли ему одеться, вывели на улицу. Игорь попытался закурить, но лишь беспомощно ломал спички. У него не только стучали зубы, но и дрожали руки. Последнее, скорее всего, от похмелья.

Антон-гэбист щелкнул зажигалкой, помог прикурить. Потом повел начальственного сынка в «Волгу». Усадив Андропова, вернулся ко мне:

– И что теперь? Бросит?

– Наука не знает ответа на этот вопрос, – пожал плечами я. – Может, завяжет, может, нет.

– Так вы это от балды придумали?

– Нет, конечно, – добавил свои пять копеек Анатолий Варфоломеевич. – Были случаи в истории, когда люди бросали даже тяжелые наркотики после сильного шока. Помнится, одна дама перестала пить напрочь, когда выяснила, что три дня лежала в постели с мертвым сожителем. Пока самогон не кончился, бухала. Потом позвала мужика, одной скучно стало, а он уже сильно пахнуть начал. Вот и подействовало. От психотипа еще много зависит. Игорь Юрьевич – товарищ мнительный, интроверт. Там, где экстраверт на следующий день все забудет, интроверты долго переваривают, обдумывают. Есть шанс. Вы там уберитесь у него дома. Выкиньте все бутылки, предупредите домохозяйку, чтобы даже кваса не было в квартире.

– Квас-то чем не угодил? – удивился Антон.

– Там есть градус, – пояснил я. – Сначала кваском запивают, потом ой, да что там пивко, ерунда, на жаре можно, а так уже и беленькая легко заходит.

– Ага, ясно. Последим.

Высокопоставленные лица отбыли к себе домой, а я, отказавшись от «подбрасывания», побрел к метро. Как раз скоро откроется. Интересно, от Дыбы меня отмажут – смену-то я нагло прогулял.

* * *

Хорошо спать дома, когда тебе на работе за это денежка капает. Но к пересменке я поехал, наглеть нечего. Нога, кстати, болела уже поменьше, я почти перестал хромать. Екатерина Тимофеевна была участлива, заботлива, встретила буквально у входа на работу.

– Всё нормально прошло? – задала она риторический вопрос. Кто ж ей такие вещи рассказывать будет? Главврач повела меня к себе в кабинет отпиваться кофием («настоящий, бразильский»), но по пути тормознула у ординаторской, собрала коллектив:

– Товарищи! У нас радость. Андрей Панов, наш сотрудник, фельдшер третьей бригады, получил престижную международную премию Коха! Это первый советский доктор, которой ее завоевал за всю историю. Давайте его поздравим!

Мне зааплодировали, подошли Геворкян и Валентин, пожимать руки.

– Коллеги, я не один получил премию, – мне пришлось выбраться из толпы, даже привстать на цыпочки, чтобы всех увидеть. – Со мной ее разделил профессор Морозов из Института питания.

Разумеется, посыпались вопросы, пришлось даже небольшую лекцию прочитать про язву желудка. Тема была актуальна, на «скорой» особенно – нерегулярное питание плюс сухомятка часто к проблемам с пищеварением приводят…

После лекции я все-таки оказался в кабинете Дыбы и попробовал бразильского кофе. Что было очень актуально – глаза просто слипались. Вроде и спал ночью, а усталость накопилась. Сейчас домой – и продолжу.

– Я пойду, ладно? – спросил я Екатерину Тимофеевну, когда черная горько-кислая жижа в чашке оказалась выпита. Никакие шоколадные конфеты не помогают.

– Конечно, отдыхай. Ты вот скажи мне… – главврач просто лучилась любопытством. Встала, наклонилась, якобы что-то достать из шкафа, и продемонстрировала аппетитный тыл. Заодно и телефонные шнуры из розеток выдернула. – Ты как на Андропова вышел?

– Это он сам на меня вышел. После той истории с Брежневой. Кстати, как она?

– Да без изменений. Опять пьет, – Дыба вздохнула, поправила прядь волос за ухом. – Куда премию собираешься потратить? Ах да, ее государство заберет. Может, чеками выплатят?

– Не думал еще, – обтекаемо ответил я. Вот с кем делиться планами на свои деньги не хочется, так это с начальством.

Главврач достала из шкафа бутылку коньяка. Ого, французский «Мартель»!

– Капельку? Для вкуса? – Екатерина Тимофеевна вопросительно посмотрела на меня, щедро капнула себе в кофе.

– Спасибо, но я за рулем, – с сожалением ответил я. Потом посмотрел на узкую юбку-карандаш Дыбы, красиво скрещенные ноги, которые она выдвинула в мою сторону. Блин, это плохо кончиться может!

– Так что, в ФРГ едешь? Когда? – начальница покрутила головой, обозначая уставшую шею, потянулась, показывая свою богатую грудь в белой блузке. Черт, черт… горю синим пламенем. Как же свалить отсюда? Идти на конфликт? А сердечко-то в ширинку уже стучится. Так, спокойно. Вдох, выдох, смотрим в окно, вспоминаем стати невесты. Нет, так это не работает. Надо что-то противное вспомнить. О, Эдвард Мунк. Картина «Крик». Или вот страшный клоун из «Оно». Брр… Помогло слегка.

– Ну это не я решаю. Чазов в Минздраве согласовывает поездку.

– Евгений Иванович тоже едет? – Дыба подобралась, даже убрала ножки в чулочках под стол.

– Возглавляет делегацию.

– Ого… Это, считай, высший уровень. Круче только министр.

– Буренков?

– Да, Сергей Петрович. Теперь-то наверняка захочет познакомиться. – Екатерина Тимофеевна разочарованно вздохнула, наклонилась и прямо со стула подключила обратно телефоны. По одному из которых почти тут же, она даже не успела отпить кофе – поступил звонок.

– Да, я… Панов? У меня. А что случилось? Ну давай, переключай.

Дыба поздоровалась с кем-то с другой стороны трубки, начала напряженно слушать, озадаченно поглядывая на меня. Коротко произнесла:

– Мне надо согласовать это с моим начальством, предварительно проблем не вижу. Я перезвоню, диктуйте ваш номер.

Мнда… эпоха определителей еще далеко впереди.

Черкнув на бумажке семь цифр, Дыба повесила трубку, улыбнулась мне.

– Готовься, Панов. Ждет тебя дорога дальняя…

– И судьба печальная, – подхватил я.

– И любовь страдальная, – закончила главврач. – Едешь на съемки в Останкино. Программа «Здоровье». Чазову я сейчас позвоню. Возьми номер, согласуешь, когда там и что.