Глава 16

В ординаторской вяло тек привычный спор о том, кто и как хотел бы умереть. Разговор этот практически бесконечный и носит исключительно теоретическую нагрузку. Поводом стал визит одной из бригад к очень пожилой дамочке, которая просила дать что-нибудь, чтобы умереть. Дескать, зажилась. Самое смешное, что фамилия пациентки была Бессмертная.

В ходе дискуссии обсуждали преимущества обширного геморрагического инсульта над массивной тромбоэмболией легочной артерии. Тут и ежу понятно, оба состояния ведут к неминуемой и быстрой гибели, вот только сторонник кровоизлияния Геворкян доказывал любителю обтурационного шока Валентину, что тот со своей ТЭЛА успеет испытать физические мучения. В то время как он из-за краха в голове вообще ничего не почувствует. Так что все выбираем разрыв аневризмы! Дело уже дошло до обсуждения вопроса, можно ли испытывать боль при мгновенной смерти коры головного мозга.

Пришел грустный Давид, вяло поздравил меня с премией. Начал переодеваться.

– Ты чего такой кислый? Опять Симка мозг пилит?

– К родителям свалила.

– Вот это номер! Снова поругались?

– Насмерть. Дядя Темур приехал, я предложил ему переночевать. Ну засиделись слегка вечером…. А утром жена такой скандал закатила! Ну я ей и ответил.

– С правой в челюсть?

– Что ты! Просто отругал по-абхазски тупой коровой. А она как-то поняла, собрала вещи…

– Ясно. Студенческий брак – все по классике. Что делать собираешься?

Давид надел халат и со всей дури хлопнул дверкой шкафчика. Народ посмотрел на Ашхацаву, кое-кто покрутил пальцем у виска.

– Пан, помоги мне!

Я тоже закрыл шкафчик, покачал головой. И что тут можно сделать?

– Специально для сотрудников скорой помощи центральной клинической больницы мы ставим песню из кинофильма «Бриллиантовая рука».

Я сложил руки перед грудью, запел:

– Пан, а если серьезно?!

– А если серьезно, то надо тебе чем-то поразить сердечную подругу. Чтобы у вас огнедышащая лава прекратилась.

– Подарок?

– По́шло.

– Дорогой подарок?

– Дава, включи мозг.

– О! Мне тоже нужна премия.

Я опять сложил руки как заправский концертмейстер, громким голосом произнес:

– «На сцену для вручения награды приглашается лауреат Государственной премии СССР за выдающиеся достижения в труде…»

– Пан, ну прекрати!

Давид взял меня за лацкан пиджака:

– Ей-богу, нужно прогреметь. Чтобы Симка меня за долбодятла не держала.

– А ты и есть долбодятел. Я тебе говорил: не женись на ней?

– Говорил.

– Предупреждал, что ничем хорошим это не кончится?

– Предупреждал, – Давид повесил голову. – Не поможешь?

– Помогу, – я тяжело вздохнул, задумался. Давид у нас кто? Правильно, будущий хирург. А будущее самой хирургии за чем? Тут даже думать не надо – эндоскопический метод. Малоинвазивное вмешательство, вот это все. Оптический лапароскоп уже существует, но вот сделать из него видеокамеру с выводом изображения еще не додумались. Технология не позволяет. Или позволяет? Я почесал в затылке.

Вот и еще одна задачка поездки в ФРГ. Узнать, что сейчас творится с оптоволокном и прочим. Тут возможны интересные решения.

– Сходи в Ленинку, поищи статьи на тему эндоскопической хирургии. Кто-то в Союзе уже занимается, даже вроде гинекологические операции делали, а не только желудок смотрели. Я буду в ФРГ – поспрашиваю насчет новой техники. Может, что-то появилось – куплю.

– Для чего?

– Для малоинвазивных операций, – я перешел на шепот. – Картинку внутри органов можно подсветить и вывести на экран. И оперировать по ней, без больших разрезов.

– Не врешь? – Давид выпал в осадок.

– Не вру. На Западе уже вплотную к этому подошли, там, правда, технические затыки есть. Но готовиться к появлению передового метода уже можно. Писать статьи в научные журналы, собирать материалы для кандидатской. Чуешь, в какую сторону я тебя пинаю?

– Ага. Я тебе по гроб и вообще…

– Хватит, хватит. Только без слюнявых поцелуев, – я подтолкнул Давида к двери. – Иди, мой руки, тебе на смену.

– Так, кто желает, чтобы его подвезли, тот со мной, – заявил я во всеуслышание. – Остальные могут здесь хоть поселиться.

Дискуссия сразу свернулась, и мы дружно погрузились в машину. Авис Акопович залез назад, ему дальше было, а Валентин сел впереди.

– Чего Катя хотела? – спросил фельдшер. – Смотри, тетка опасная, могут быть последствия, – хохотнул он.

– На телевидение меня пригласили, – признался я. – В передачу «Здоровье». Будем про бактерию рассказывать.

– Ничего себе! – восхищенно крякнул Геворкян. – Спроси там у Белянчиковой, она хоть раз в жизни болела? Общественность интересуется, живой она человек или робот.

Мы дружно засмеялись. Я точно знал, что живой. В девяностые ей неслабо прилетело по голове от грабителя, да и смерть эта бестолковая после перелома шейки бедра выглядела насмешкой судьбы. Но настолько же круче она делала свою передачу, чем банда клоунов с песнями и плясками про неопустившееся яичко и метеоризм!

* * *

Дома Анюта слушала «голоса». Причем не под одеялом, а прямо на кухне, ни капли не скрываясь, в процессе готовки.

– Любовь моя, а не слишком ли это? – поинтересовался я, чмокая в шейку. – Кот из дома – мыши в пляс?

– Это ты про Пилипчук? – Анечка призывно вильнула попкой.

Но я что-то прилично так подустал, поэтому ограничился поощрительным хлопком по пятой точке.

– Да, о ней. О чем хоть вещают враги?

– Сахаров новую голодовку объявил в Горьком.

– Против чего протестует?

– Прослушала. Симка звонила.

Нет, вот в этот разговор я не полезу. Ну его нафиг. Хуже диссидентов яма.

– Наверное, польские события. Или Афган.

Я просто видел, как Азимова лучится любопытством и желанием перетереть кости сестре. Нет, нет и еще раз нет!

– Но там академика жена накручивает.

– Боннер?

– Да. Очень резвая дамочка. Не дает общаться с детьми от предыдущего брака, везде себя и своих киндеров пропихивает.

– Зря она в политику полезла. Прилетит и детям.

– Не прилетит, – махнул я рукой. – Власть у нас добрая нынче, плюс за Сахарова академики хлопочут.

– Героя соцтруда-то у него отняли. Кстати, не знаешь почему? – Аня поставила передо мной кружку с дымящимся кофе, который оказался сильно хуже дыбовского. Мнда… Надо прикрепляться к какому-нибудь спрецприемнику. Впереди тяжелые времена. С продуктами будет совсем швах.

– Почему дали или отняли?

– Почему отняли. Почему дали, я и так знаю – папа рассказывал. За ядерную и водородные бомбы.

– Да, потрудился Андрей Дмитриевич для мира во всем мире. А отняли – тоже не секрет, те же голоса сообщали. Написал Брежневу, мол, не стоит реабилитировать Сталина, а потом еще добавил в американские газеты с осуждением чехословацких событий. Сталин – хрен с ним, думаю, нашему Ильичу Коба до фени, это дело прошлое. А вот одобрямс «пражской весны»… такое не прощают.

– Ты же в политику не полезешь? – Аня проницательно на меня посмотрела. – Небось, в ФРГ будут журналисты спрашивать…

– Сразу по прилете осужу строй и плюну в Чазова, – я зевнул, прихлебнул кофе. – Свободу выбирать надо не тайком, а ярко, на публику. Тогда будет выхлоп.

– Слу-ушай, Панов! – Азимова засмеялась. – А в тебе еврейских корней нет часом? Везде цимес найдешь.

– Не-а, тока хохляцкие, – сымпровизировал я. – Орел, это же, считай, всего три сотни километров до Неньки. Ладно, вижу, что тебя на самом деле волнует. Давай про сестру.

– Давай! Знаешь, что она мне сказала…

* * *

Я сидел в кафетерии телецентра «Останкино» и ждал, когда вернется Морозов. Игорь Александрович решил исследовать местный туалет и что-то застрял. Мне бы тоже туда сходить, но мы ждали какого-то ассистента режиссера или редактора, хрен его знает, кем тут числился жуликоватого вида юноша неопределенного возраста по имени Денис. Он нас встретил внизу, на входе, сделал вид, что помогает пройти через проходную, привел нас сюда – и скрылся. Сказал, что скоро вернется. Было это минут сорок назад.

Вокруг сновали крайне занятые люди, которые с самым серьезным видом обсуждали что-то очень важное. Где-то я читал, что большей частью это всякие осветители и прочие слесаря, но вид у всех был очень убедительный. У некоторых даже пижонские платочки на шее повязаны. Если честно, то идти сюда мне хотелось не очень. Знаем мы, как снимают эти передачи. На экране двадцать минут, в студии пять часов. В основном пересъем по десять раз одного и того же. Тоска, короче.

Вернулся Морозов, в туалет пошел я. Блин, как на вокзале, когда ходят по очереди, чтобы кто-нибудь оставался чемоданы сторожить. Естественно, когда я вернулся, то увидел нашего провожатого, пританцовывающего у столика.

– Быстрее, задерживаемся, где вы ходите?

– Дорогой товарищ, а вас где носило почти час? – начал строить его Морозов.

Денис ничего не сказал, только быстро пошел к лифтам, не оглядываясь на нас.

Друзья, ответственно заявляю: если возникнет угроза захвата нашей столицы, оккупантов можно нейтрализовать, просто заведя их в «Останкино». Это здание способно поглотить армию любой величины. Никто не выйдет наружу. Мы ходили по каким-то переходам, лестницам и коридорам, казалось, пробежали уже километра три, а до студии, где проходила съемка, так и не дошли.

Наконец, добрались и сразу попали в руки каких-то садисток, которые начали приводить наши лица и прически в порядок. Но и это вроде подошло к концу. Уже другой провожатый завел нас в студию и посадил на кресла в окружении камер и софитов. Рядом с нами сидела какая-то дама лет пятидесяти в очках, у которой мы явно заняли большую сумму, а теперь отказываемся отдавать. Ну, или убили ее дедушку. Любимого. Короче, смотрела на нас как на врагов.

– Шарлатаны, – прошипела она. – Тоже мне, нашли бактерию! Да там еще сотню найти можно! А что, активность у нее почему-то сезонная? Или фазы луны влияют?

Ну ясно, это восторженная поклонница. Я такую хрень уже слышал не раз. Лишь бы драться не полезла. Морозов на нее вообще внимания не обращал, сидел, перебирал листики с тезисами. Это даже очень хорошо, что пригласили такую эмоционально несдержанную оппонентшу. Сейчас она получит по самое некуда.

Подошла какая-то женщина лет тридцати пяти, выглядевшая немного загнанной лошадью. Может, ее отсюда уже пару месяцев на волю не выпускали, кто знает, что тут за порядки.

– Пожалуйста, не надо ругаться, – совершенно без эмоций сказала она, крепко держась обеими руками за планшет. – Меня зовут Елена, и я вам сейчас расскажу, как будет проходить передача. Юлия Васильевна будет сидеть здесь, – она показала на кресло посередине. – Я буду стоять рядом, если что понадобится, дайте знак. Говорить только по команде ведущей. Смотреть сюда, – она показала на камеры. – Всё понятно? – дождавшись, когда все кивнули, она продолжила: – Старайтесь излагать материал простыми словами, будто объясняете детям. У нас передача для обычных людей, не специалистов.

Белянчикова пришла минут через пять. Интересная тетенька. Сколько ей сейчас? Чуть за сорок? Открытое лицо, добрая улыбка. Невольно начинаешь в ответ улыбаться. Но работает жестко, никаких уходов в сторону не позволяет. Прогнали вкратце сценарий, определили очередность. Ну, и поехали.

Ведущей скрипкой был конечно же Игорь Александрович. Рассказал коротенько об исследованиях семьдесят четвертого года, показал на меня, как вдохновителя продолжения. Ну, тут настал мой звездный час. Белянчикова первым делом спросила, сколько мне лет.

– Всего двадцать один год? – удивилась она. – А начали вы над этим работать…

– Год назад, – ответил я.

– А это правда, что вы на себе изучали действие бактерии?

– Правда, – я выдал на лице чуток мученика. – Пришлось потом лечить гастрит.

Поговорили еще о язве и бактерии, причем Морозов как-то очень хитро вставил все возражения оппонентов как наше достижение. Мол, работаем.

Ругавшая нас дама, гастроэнтеролог из Питера Степанова, будто лимонов наелась. Особенно после того, как я выдал про свой гастрит. Похоже, весь ее боевой запал куда-то делся, и она просто не знала, чем ей крыть «шарлатанов». Так что, когда ей слово дали, она только и смогла выдавить из себя: «Как уже сказал профессор Морозов…» и дежурную фразу, что не всё так однозначно и требует дальнейших исследований.

Ну, а в конце еще и про премию объявили, добавив, что мы – первые советские ученые, ее получившие.

Напрасно я думал, что процесс будет долгим. Были, конечно, перерывы какие-то, что-то там гасло, потом зажигалось, но часа за полтора мы отстрелялись. Вышли на улицу вместе с питерской дамочкой.

– Ну что, Елена Андреевна, – обратился к ней Морозов, – пообедать с нами не желаете?

* * *

Юрий Геннадьевич позвонил почти сразу после того, как я зашел в квартиру. Пришлось даже на ходу штаны застегивать, чтобы не упали.

– Освободился? – вместо приветствия спросил он. – Давай, подъезжай, посмотришь нашего пациента.

И повесил трубку, гад. Хоть бы поинтересовался, могу я сейчас, не занят ли? Обозначил бы хоть теоретически мое право на свободное время. Ладно, переодеться не успел, зато в туалет сходил. Коту вот только еды дать, раз себе не получилось, и вперед. Вчера как знал, проверил свой чемоданчик, пополнил лекарствами.

И только при встрече мой куратор изволил поздравить с премией. Скупо так, холодно даже. Будто наши их каждый день по пять штук получают, а Нобелевку прямо надоело уже. Завидует, не иначе.

Деда я посмотрел, конечно. Вернулся в русло старый хрыч, будто и не испускал запах грунта совсем недавно. Кстати, хвалил небулайзер, сказал, что дал поручение Минмедпрому разработать и широко внедрить. Не на бумаге, понятно, но такой парень даже когда просто по телефону что-то рекомендует, то все бегать начинают как наскипидаренные. Вот гад, слов нет. Шприцы одноразовые похерил и не поморщился, а тут приборчик понравился, решил астматиков осчастливить. В следующий раз укол ему надо делать многоразовым шприцем, чтобы иголка скрученная в поросячий хер, и с заусенцем после заточки. Смотришь, и дойдет тогда.

– Как на телевидении прошло? – спросил Суслов, застегивая рубаху.

– Всё хорошо, спасибо, – ответил я. Понятно, откуда ветер дует. Все СМИ под пропагандой лежат. – Вот как раз сегодня утром программу «Здоровье» снимали.

– Это хорошо, – покивал Михаил Андреевич. – ФРГ когда?

– Через две недели. Фрак ищу вот.

И ведь не предложил помощь, промолчал. Не по чину.

Короче, смазанная какая-то встреча вышла. Не нашим и не вашим. Я шел к машине, оставленной на въезде, и опять пытался вспомнить, когда же должен умереть этот старпер. Восемьдесят лет, дорогие товарищи, будет Суслову в конце ноября. Что там юбиляру отвесят? Героя Труда? Хотя нет, Брежнев же на день милиции умрет, любимый населением концерт не покажут. А дед раньше. Но когда? От следующей мысли я даже остановился. А вдруг тогда должен был, в январе? И теперь по-другому всё? И я в этом виноват? Хотя я не припомню прорабов перестройки в газетных сообщениях. Специально не отслеживал, но ни Горбачева, ни Шеварднадзе, ни Яковлева… А где они хоть работают? Михаил Сергеевич на Ставрополье вроде. Или в Москве уже? А Эдуард Амвросиевич?

Но если дед выжил, то подвинули того, который в моей истории занял его место? А кто этот парень? Не пойду же я назад с воплями: «Михаил Андреевич, а кто вместо вас в Политбюро должен был влезть? А Миша Горбачев, он где?»

Двинулся с места и поехал. По дороге всё вертел головой в поисках стенда с бесплатной газетой. В мозгах будто зудело всё, так и подбивало: посмотри побыстрее. На Кутузовском чуть не проехал мимо. Припарковался у обочины, пошел исследовать. Так, здесь толпятся мужики у «Советского спорта», дальше «Труд», «Известия», «Комсомолка» висит за углом. Ага, вот и «Правда». Блин, нигде нет состава Политбюро. Хотя вот, нашел. Брежнев, Суслов, Пельше, Гришин, Щербицкий, Кунаев, Громыко, Андропов, Тихонов, Устинов, Черненко… А кого я ищу? Я хоть помню, кто вместо Суслова стал? Как там древние сказали? Делай что должно, и будь что будет. Пошли они в дальнюю даль, эти небожители.

Вон, народ пельмешки из гастронома несет. Пойду, куплю, чтобы с готовкой не заморачиваться.

* * *

Комиссия по распределению выпускников – обязательный аттракцион. Показуха сплошная, но надо ритуал провести, ублажить старых богов бюрократии и притворства. По большому счету, кто побеспокоился, тот получит требуемое. А кто нет, тот поедет, куда пошлют. Так что я стоял в очереди под деканатом спокойно. И в прошлой жизни не переживал, а в этой – и подавно не буду.

Вызывали по алфавиту, зашел – вышел, следующий. Народу много, так что задерживаться не стоит. Пару раз недовольные будущие выпускники пытались протестовать, наивно полагая, что справедливость существует не только в кино. Таких тоже выпроваживали с наказом писать протест. Возможно, и бывали случаи, когда таким горлопанам удавалось добиться желаемого, я не отслеживал. А студенческие легенды – источник ненадежный.

Давид чуть не в первых рядах. Он же на букву «А». Вышел довольный, как и ожидалось, попал в распоряжение Четвертого управления. Не напрасно я ему мозг выедал и заставлял ходить на поклон к разным боссам, начиная Дыбой и заканчивая начальником хирургии. Я абхаза за руку не водил, подробностей не знаю, но результат есть. Так что я искренне поздравил товарища. Чего хотел, того добился. На этом этапе. А там как кривая вывезет. Повезет – будет оперировать, нет – крючки именитым коллегам держать придется до конца жизни и операционные раны за ними зашивать.

Ого, да тут группа поддержки у парня имеется. Аж целая жена. Почему не подошла? Явно же пряталась в толпе, чтобы я ее не заметил. Мне даже не обидно, Симка после свадьбы какой-то придурковатой стала. А может, я напрасно? Она ведь следующая в очереди. У нас в этом году аж две Ашхацавы в выпускниках числятся.

И у нее без сюрпризов. Гинекология. Место хлебное, конечно, спору нет. Пусть работает, рубит баблишко. Лишь бы поменьше устраивали свои разборки за наш счет, а так – счастья им. И в семейной, и в личной жизни. Главное, при них так не пошутить. Обидятся ведь.

Сладкая парочка меня ждать не стала, они пошли куда-то, держась за ручки, как на первом свидании. Так что я ходил и общался с обладателями фамилий на более поздние буквы алфавита. Травил анекдоты и уворачивался от попыток завлечь меня отметить такое важное дело парой-тройкой кружек пива для начала.

Всему приходит конец, даже таким бесполезным мероприятиям. Вызвали, посмотрели на меня. Кто-то огласил желание Четвертого управления видеть именно Андрея Николаевича Панова в стенах ЦКБ, и комиссия не видела никаких препятствий для этого.

Вышел, забрал свою сумку у Вани Сазонова, ночного хозяина морга. Вот, кстати, гений пофигизма. Пришел с легким штыном, явно водочки где-то перехватил. Будучи колхозным стипендиатом, он вообще ни за что не переживал. Есть и место работы, и жилье дадут молодому специалисту, еще и «уазик» выделят, чтобы по окрестностям мотался. А уж с едой и вовсе проблем не будет – прямо на дом окорочка благодарные пациенты привезут.

Вышел на улицу и, не глядя по сторонам, побрел к машине. Ветер, собака, строго в лицо, с незначительными вкраплениями мокрого снега. Пока ковырялся в кармане, доставая ключи, левая кисть потеряла гибкость и начала неприятно деревенеть. К чему бы это? Наверное, к поездке домой и питию горячего чаю. С коньяком. Или наоборот, посмотрим. Имею право.

– Дорогой товарищ, а не подскажете, где здесь можно вкусно поесть? – раздался у меня за спиной смутно знакомый женский голос.

– Если вы угощаете, то готов даже довезти вас до этого места, мадемуазель, – ответил я, поворачиваясь. – И где красная ковровая дорожка, духовой оркестр, пионеры с цветами? Куда зажилили красную ленточку и серебряные ножницы?

– Все замерзли, Панов, и я отпустила их по домам, – Анечка притопывала ножками. – Осталась только я, твоя Пенелопа. Отвези меня пожрать куда-нибудь, пока я тут не умерла с голода на ступеньках вашего института.