Глава 17

Как-то быстро пролетели все эти не очень мною любимые праздники в феврале, и то же самое, но по старому стилю. Массовый психоз, вызывающий радость только у производителей сначала носков и трусов, а потом – парфюмерии и продавцов серебристой акации, почему-то называемой мимозой.

За это время мы даже успели поругаться с Анечкой. Ну, до уровня Ашхацав с хлопаньем дверью и воплями «Я уезжаю к родителям!» не дошло, но надутые губки имелись.

А все потому, что у кого-то оказался очень длинный язык. После заезда в пустую до сих пор квартиру семейства психиатра Кузнецова Аня как-то внезапно сблизилась с его женой. С самим Семеном Александровичем мы только раскланивались при встрече и обменивались малозначащими справками об осадках и длительности ожидания лифта. Подвозил его пару раз, и все. Зато Зоя Петровна, несмотря на разницу в возрасте почти пятнадцать лет, с Анечкой сошлась близко, и они частенько встречались на кухне за чашечкой чая, почесать языки. Уж очень жизнерадостная и общительная соседка оказалась. Другая, наверное, замороченного психиатра в мужьях и не вытерпит.

Я в женские беседы обычно стараюсь не вслушиваться: большей частью это какой-то сплошной поток сознания, состоящий из обрывков фраз и недомолвок. Попытки в этом разобраться могут вызвать серьезное психическое расстройство.

А тут сижу, никого не трогаю, привожу в порядок заметки по мотивам посещения НИИ гастроэнтерологии, фоном с одной стороны журчит беседа на кухне, а с другой – «Рожден, чтобы бежать» Брюса Спрингстина. Подсел я на этот диск в последнее время, хотя раньше певца как-то спокойно воспринимал. И вот прозвучала финальная песня, про джунгли, встаю перевернуть пленку и в наступившей тишине слышу, как Анечка вещает Зое Петровне (впрочем, отчество уже давно редуцировалось) о том, как накануне слушала по радио «Лебединый стан» и какие это замечательные стихи. А через неделю в очередной литературной передаче будут читать поэму «Перекоп» того же автора, и надо будет обязательно послушать.

Вся эта увлеченность запретным быстро улетела в будущем после того, как всю эмигрантскую литературу выплеснули к нам на прилавки. И оказалось, что Зайцев – зануден, Ходасевич – претенциозен, а Набоков – напыщенный и совсем широкому читателю не интересен. И школьники жаловались, что им приходится учить «Реквием» Ахматовой. Но сейчас, блин, каждый считает, что от нас прячут самородки и бриллианты. Ничего против Цветаевой не имею. Я даже знаю, что она резко выступала против феминитива и требовала называть ее профессию в мужском роде. И могу попытаться понять не только любителей поэзии, но и поклонников трехтомного собрания тюремных побасенок. Но не у меня дома.

Я не стал врываться на кухню и топать ногами. Исключительно из чувства мести включил «Параноида», который, как я знал, соседке сильно не нравится, и дождался, когда она среагирует на намек. Проводив Зою, невеста вспомнила о моем существовании, принесла чайку и мне тоже. И даже чмокнула в щеку. И обняла, соблазнительно прижавшись к щеке упругой грудью. Но я идиллию порушил.

– Солнце мое, – сказал я, отхлебнув из кружки чай и отставив ее в сторону остывать, – я ведь просил тебя быть аккуратнее в беседах.

– А что я такого сказала? – удивилась Анечка.

– Только что ты малознакомому человеку рассказала, как слушала по вражьим голосам запрещенные в нашей стране стихи.

– Но там… – встрепенулась филологиня.

– Мне плевать, что стихи запрещены за совершенно невинные, как по мне, упоминания Белого движения и царя-батюшки, – пресек я оправдания. – Если хочешь, я могу пойти во Франкфурте в книжный магазин и заказать там столько Цветаевой, сколько пожелаешь. Читай на здоровье, только никто не должен знать, что ты обладаешь этим изданием. Или хочешь, Мандельштама привезу? «Доктор Живаго» не советую, редкое занудство.

– Издеваешься, да? – уловила интонацию Анечка. – Какие же стихи можно, по-твоему, читать?

– Вот, пожалуйста. Бальмонт, – я напряг мозг и выдал:

– И никто, слышишь, никто! – я поднял назидательно палец. – Не подкопается!

– Да ну… Фигня какая. Этого Бальмонта все, кто только ни ругал за этот стих. Знаешь, что Блок про него писал?

– Не знаю. Но представляю, что могут написать «прилипчуки», – я тяжело вздохнул. – Как ты думаешь, где больше всего у чекистов стукачей, среди рабочих завода «Серп и Молот» или в среде передовой советской интеллигенции? Кто тебя громче всех за смелые мысли похвалит, тот, скорее всего, провокатор и стукач. Будут, твари, сидеть, заглядывать в глаза и восхищаться, как ты тонко прочувствовала эпиграмму «Мы живем, под собою не чуя страны». А потом куратору сдадут. А тот, когда надо, доносик достанет. И меня сначала на конгресс не пустят. Потом статью не напечатают. На защите прокатят. Следующим шагом будет объявление Панова самозванцем, примазавшимся к великому открытию советских ученых.

– Так другие вон…

– На них не равняйся! Нет во мне такого веса и авторитета, чтобы я мог плевать на всё с высокой горы. Терпи, милая. Особенно с друзьями и близкими.

– Ты приспособленец! – выдала Аня самое козырное обвинение околодиссидентской шушеры.

– А ты – дура, если так думаешь. Всё это наносное. Лет через десять будешь вспоминать прослушивание «Перекопа» по радио с пренебрежительной усмешкой.

– Ну спасибо, хоть не абхазская корова!

Короче, вот тут моя невеста сделала попытку объявить мне бойкот. Не могла она поверить, что такие замечательные люди могут оказаться доносчиками. Эх, милая моя, да тут как в том анекдоте, когда после подпольной сходки революционеров агенты охранки сели писать доклады, и оказалось, что из десяти участников ни одного настоящего революционера не было.

Три часа она делала вид, что читает Пруста. Я бы точно заснул, сильно не мой автор. Не чтение, а мучение одно. А она хмурилась, страницы листала, делала вид, что ей интересно. Когда проходила мимо зазвонившего телефона, то просто положила трубку рядом с аппаратом, не позвав меня. И даже чай вечерний пить отказалась. Вот какая сила воли у человека!

Я, если честно, старался не заржать. Очень уж по-детски это выглядело, все эти отворачивания и игнорирование моих слов. Терпел, пока мы не легли спать. До той степени протеста, когда с удобной кровати уходят ночевать на не очень хороший диван, не дошло.

Вот выключил я со своей стороны ночник и приготовился улечься поудобнее. Ибо утром на работу, надо отдохнуть. Аня лежала и притворялась, что ее интересуют подробности, как там искали потерянное время.

– Давай, любимая, сделай перерыв в своих обидах и целуй меня покрепче. А то я спать собираюсь.

– Какой же ты придурок, Панов, – сказала Анечка, весьма активно пододвигаясь поближе. – Раньше заговорить со мной не мог? Мне обижаться уже надоело, а ты, гад, всё молчишь!

* * *

– На смену?

– Что? Ах да, на смену, – я зевнул, нажал кнопку лифта. Утром на лестничной клетке мы опять нос к носу столкнулись с Кузнецовым. Тот тоже позевывал и растирал лицо руками. Я уже было настроился на обсуждение предательской московской погоды в лифте – на улице нагнало туч и намечался мартовский дождик, когда Семен Александрович вдруг внезапно произнес:

– Не возвращайся.

– Не понял?

– Ты же в ФРГ едешь – премию получать? – врач заглянул мне в глаза.

– Да-а.

– Не будь дураком, оставайся там.

Фигасе провокации пошли… Или это он искренне?

Кузнецов остановился на крыльце подъезда, закурил. Вокруг было пусто, свистели птицы, из открытого окна было слышно, как работает радио. Утренняя гимнастика. «…Лежа на полу, ноги сгибаем в коленях. Руки вытяните вдоль туловища…»

– Обустроишься там, заработаешь денег, потом невесту перетащишь. Лауреату международной премий не откажут. Особенно если не будешь делать политических заявлений.

– Зачем вы начали этот разговор со мной? – с подозрением спросил я.

– Опасаешься? Правильно делаешь. Стукачей вокруг много. Просто… – Кузнецов задумался, потом потянул меня к лавочкам пустой детской площадки. – Я в тебе себя увидел. В молодости. Мне удалось сразу после института быстро взлететь, получить престижную работу в одном секретном проекте… А, ладно, расскажу, чтобы ты не подозревал и не думал, что я барабаню. Есть такой профессор Самодуров. В конце шестидесятых он первый начал заниматься в Союзе этологией человека. Ты же помнишь, что это такое?

– Нет, у нас на курсе не преподавали, – осторожно ответил я.

– Короче, это наука, которая занимается врожденными аспектами поведения животных. Проще говоря инстинктами.

– Лоренц, серые гуси, импринтинг… – я покивал. – Что-то слышал. Ему же Нобелевку за нее дали?

– Да, именно. Так вот. Чем больше этологи изучали животных, тем больше к ним приходило понимание, что многие открытия вполне приложимы и к человеку. В частности, все, что касается агрессии, полового поведения, альтруизма, родительских паттернов…

Кузнецов сел на лавочку, закашлялся, выкинул сигарету в урну.

– Самый большой эффект был достигнут с точки зрения анализа невербального поведения человека – поз, жестов, мимики… Они во многом носят жестко врожденный характер и по ним можно составлять точную карту психики подопытного. Даже без общения с ним.

– Вы про Самодурова начали… – я сел рядом, навострил уши. Кажется, меня пустят сейчас во что-то запретное, тайное.

– Самодуров взял выборку из 300 человек и замерил у них 174 признака, простых и сложных форм невербального поведения. Собственно, я у него, среди прочих аспирантов, этим и занимался. Так вот… Мы нашли биологические маркеры не только обмана и лжи, но вообще любых форм поведения. Затем все обработали методами математической статистики, еще разок проверили не только на здоровых, но и на психических больных людях, у которых маркеры выражены наиболее выпукло. Все это получило название ХЕСС-шкала. Опять же профессор первый придумал признаки шкалы загонять перфокартами в компьютер, что еще больше ускорило обработку данных.

– Но для чего? – я все никак не мог понять, почему Кузнецов ударился в этологию.

– В начале это была чистая наука. Которая причем шла, да и до сих пор идет вразрез с официальной идеологией. Ведь у нас как считают? Человек рождается «tabula rasa» – чистая доска. И правильно устроенное общество напишет на ней правильного строителя коммунизма. А то, что ребенок рождается уже с набором определенных качеств, зачастую отвратительных, да еще которые невозможно изменить… Нет, такое у нас принять не готовы.

– Как же тогда Самодурову удавалось проводить исследования, которые шли вразрез с идеологией?

– Не просто вразрез – этологию официально запретили вместе с кибернетикой и генетикой, – врач назидательно поднял палец. – Назвали продажной девкой капитализма, которая низводит человека к животному, инстинктам. На самом деле просто партия безраздельно узурпировала власть над человеком-«винтиком» государственной машины и не желала делиться этой властью ни с какими силами природы.

Фигасе он лупит правду-матку…

– Узурпировала и запретила, но не до конца? – догадался я.

– Да. Самодурову разрешили заниматься этологией человека, проводить замеры маркеров, набирать базу. Но все сразу засекретили.

– Комитет?

– Он, – Кузнецов поколебался, но продолжил: – Наши разведчики в капиталистических странах… Имей в виду, Панов, это до сих пор секретные сведения…

– Может, не надо тогда?

– Надо!

Во как его припекло!

– Так вот, наши разведчики в капиталистических странах навострились проводить тайную видеосъемку на разных официальных фуршетах, приемах. Ну, то есть в местах, где присутствуют министры и прочие высшие чиновники…

– Что-то я не уверен, что мне нужно это все дальше слушать…

– Ты слушай, слушай. Пленку диппочтой перегоняли в Москву. И тут в дело вступал Самодуров. Отсматривая пленку, он по маркерам ХЕСС-шкалы вычислял с вероятностью в девяносто два процента скрытых гомосексуалистов.

Тут то я и обалдел. Это же натуральный фильм «Обмани меня». Только за сорок лет до его появления.

– Зачем?

Кузнецов иронично на меня посмотрел.

– Включи голову. Это сейчас на Западе – сексуальная революция, все можно и все модно. А тогда, если ты министр и трахаешь мужиков…

– Это конец карьере, – тут до меня и дошло. – А значит, можно вербовать на компромате!

– Собственно, в этом и была ценность Самодурова для Комитета. Ему разрешалось всё. Проводить этологические коллоквиумы в Союзе, приглашать на них иностранных ученых. Только давай практический результат.

– Все еще не понимаю смысла нашей беседы, – я демонстративно посмотрел на часы, хотя внутри просто сгорал от любопытства.

– Под подпиской были только Самодуров и несколько его самых доверенных аспирантов, – врач вздохнул, достал пачку с сигаретами, потом убрал. – Но важность ХЕСС-шкалы была очень велика и ее потенциал распространялся на все смежные сферы. Например, по маркерам можно было легко ставить диагнозы психически больным людям. Скорость и точность сбора анамнеза возрастала в разы, легко вычислялись симулянты. Я достаточно быстро защитился, стал собирать материал на докторскую. Ничего сложного, назвали это антропологией человека, а эта наука у нас не запрещена! И пожалуйста, хоть в ВАК, хоть куда…

– У вас была возможность сбежать, и вы не сделали это!

– Да, меня отпускали за рубеж на конференции. Считалось, что я непосвященный, скажем так, в практические аспекты этой тайной науки, а про антропологию, да психиатрию – почему бы не поднять престиж советских ученых в капстранах?

– И что же случилось? Самодуров вычислил в вас по ХЕСС-маркерам потенциального предателя?

Кузнецов засмеялся. Искренне так, прямо со слезами. Вытер их платком, продолжил:

– Да нет. Его совсем засекретили, сделали под проект спецлабораторию в КГБ. А нас разогнали по специальностям: кого в психиатрию, кого в науку. Иди, лечи больных или езжай к чукчам собирать антропологическую коллекцию. Я выбрал психиатрию.

– И пошла у вас жизнь серая, скучная… И просыпаетесь вы с мыслью, а что если бы я сейчас на Западе, ого-ого, внедрил бы ХЕСС-шкалу в допросы подозреваемых или еще как-то встроили в научный прогресс…

Доктор внимательно на меня посмотрел, но промолчал.

– А может, вас даже и звали, – высказал я догадку. – Небось эти приезжие ученые подбирали для себя кадры, обещали манну небесную…

– И тут ты прав, – Кузнецов невесело усмехнулся. – Как назло, в это время вышел новый фильм. Почти про меня. Называется «Вид на жительство». Стефанович вместе с Михалковым сняли.

– Это какой Михалков? Который поэт?

– Да, автор нашего гимна. Сценарий написал.

Над нами начал накрапывать мелкий весенний дождик, Семен Александрович достал зонтик. Из окна напротив продолжала доноситься утренняя гимнастика. «…а теперь поднимаем таз вверх на выдохе максимально высоко…».

– Там тоже психиатр по сюжету «выбирает свободу». В командировке в капстране становится невозвращенцем. А потом любимая женщина, ради которой он на все это там пошел, оказывается нелюбимой, по профессии устроиться не может, работает дезинфектором… Я как посмотрел – ну ведь про меня снято! Струсил. Прямо тебе говорю, Андрей, сдрейфил. Лучше синица в руках, вот это все… И сейчас, ты прав, просыпаюсь иногда, смотрю за окно… Эх, ладно, чего уж теперь… Мне пора на работу. А ты подумай. Крепко подумай.

* * *

Растравил мне душу соседушка. Да, его ситуация от моей отличалась. У нас, в отличие от знатоков мимики и прочих невербальных признаков, приветствовалась самая полная публичность и никто в здравом уме не собрался бы засекретить эту тему. Чем больше будут знать о наших достижениях, тем лучше для престижа. Но, блин, отношение к участникам – оно от темы исследования не зависит.

Я не был наивным пионером и хорошо понимал свое место. Ни Чазов, ни Суслов, ни Галя Брежнева – даже не поморщатся, если им придется слить мою судьбу в унитаз. Расходный материал. Именно это успокаивало меня во всех моих заграничных гешефтах. Как они со мной, так и я с ними. Будет нужда, помогу лично Морозову. Да и без нужды тоже. Без него ни хрена не получилось бы, в лучшем случае я барахтался бы с этой темой на кафедре госпитальной терапии в рамках студенческой научной работы. А потом писал бы письмо с поздравлением Барри Маршаллу, как он сделал это в нашей реальности.

Всю врачебную конференцию я сидел «ушел в себя – вернусь не скоро». И почти прослушал выступление начмеда и Дыбы, пока дело не дошло до разговора на повышенных тонах. Екатерина Тимофеевна прямо в конференц-зале пыталась уволить пожилого врача, который накосячил на выезде. Женщина вызвала бригаду на сильную боль в руке, доктор Семенов поставил ушиб, посоветовал приложить лед и отбыл к следующему пациенту. А у дамы, которая оказалась тещей целого союзного министра, проявилась дерьмовая болезнь под смешным названием «рожа». В дебюте, пока там выраженного покраснения кожи нет, спутать легко. Обычно болезнь проходит, даже если не лечить. Но тут не повезло. У пациентки возникла тяжелая форма, буллезная, которая с пузырями. Занесли вторичную инфекцию, продолжая применять всякие мази. Как итог – лечение в гнойной хирургии, септическое состояние, несколько операций. Сейчас функция конечности нарушена, прогноз хреновый. Ну, надо назначить виноватого. Ткнули пальцем в «скорую», они за всё в ответе.

– Я же направил ее в поликлинику, есть запись об этом! – оправдывался доктор.

– Вы понимаете, что Марии Владимировне грозит ампутация?! – орала Дыба. – Это скандал на всю ЦКБ.

– Ей нужно было только выполнить мою рекомендацию!

– Это не вашего ума дело! Вызов был обоснованный – часто инфаркты имеют сильную неспецифическую боль. В руках, ногах, животах…

– Я сделал ЭКГ – там все было чисто! – Семенов сдаваться не собирался. – Осмотр и обследование проведены в полном объеме!

– И дальше нужно было свезти женщину к нам в травму. Тут бы поставили правильный диагноз.

– С болью в руке? Я осмотрел ее. Там не было ни одного пореза или нарушения кожных покровов! Кто мог подумать, что там рожа?! Как бы Мария Владимировна занесла стрептококк?

– Это не вашего ума дело! Рожа может быть не занесенной, а эндогенной. Откройте учебник по инфекции! Живет бактерия себе в теле, иммунитет ослабевает, она начинает размножаться.

Спор разрастался покруче «рожи» в руке некой Марии Владимировны, вовлекая в себя все новых и новых участников. Хотя что тут дискутировать? Назначили виноватым, так теперь хоть кому доказывай, один хрен накажут. В самый ответственный момент, когда про рожу уже забыли и дошло до обсуждения дифференциальной диагностики инфаркта, в зал заглянул Чазов. Врачи тут же заткнулись, испуганно посмотрели на начальника Четвертого управления Минздрава.

– Здравствуйте, товарищи. Екатерина Тимофеевна, что же у вас на звонки никто не отвечает? – спросил академик.

– Так у нас тут клинический разбор случая. Извините, – смутилась Дыба.

– Ладно, продолжайте. Мне, собственно, Панов нужен.

– Да, конечно, Евгений Иванович. Пожалуйста.

Я покорно встал, под прицелом взглядов вышел в пустой коридор.

– Что у вас с инфарктом? – Чазов кивнул в сторону подоконника, рядом с которым мы и расположились.

– Да так, ничего интересного, – я не стал сдавать коллег. Да и вопрос, скорее всего, риторический. Для затравки разговора.

– У нас тут тоже скандал с инфарктом был на прошлой неделе. Мой водитель калымил, довел бабку до сердечного приступа.

Рассказ Чазова много времени не занял. Ему по должности положена персональная «Волга» с мигалкой. А еще в ней стояла система кремлевской связи «Алтай». Пока Евгений Иванович ходил по своим делам в министерстве, водила решил подкалымить. Поймал какую-то бабку на дороге, пообещал за пять рублей отвезти в аэропорт. Ну и на Кольцевой врубил мигалку, притопил чуть не до полутора сотен в час. У ну как министр освободится, а машины нет… Бабка испугалась, заголосила, мол, не торопись, рейс до Ташкента только через два часа. А водитель был с юморком, включил «Алтай» на громкую связь, позвонил диспетчеру. Там сидела молодая смешливая девчонка. На вопрос – разрешает ли вышка рейсу А232 взлет в направлении Ташкента, смело ответила: «Да, разрешаю». В итоге у бабки сердечный приступ, лежит в кардиологии ЦКБ. У водителя строгач, отстранен от работы. Ну, и диспетчерша тоже трудовую книжку на руки получила.

– Вот такие у нас сотрудники, – тяжело вздохнул Чазов, открывая окошко пустить весенний воздух и тут же без перехода наехал на меня: – Я тебе говорил держаться подальше от Суслова? Говорил?!