17. Лера

Я познакомилась с Андреем гораздо раньше, чем он со мной. Весь наш небольшой, похожий на разросшуюся деревню город знал, что вот этот худосочный брюнет с резкими чертами лица и глазами— темными, раскаленными пулями — сын Валерия Павловича Жарова, одного из самых богатых и влиятельных людей во всей области.

А еще все прекрасно знали, что с Жаровым-младшим и его дружками, отмороженными мажорами, лучше не связываться. Если не хочешь, конечно, проснуться на чьей -нибудь даче в паре десятков километров от города без одежды, без девственности, зато с надписью «соска» на лбу, выведенной твоей же помадой.

Это в лучшем случае...

Поговаривали, что парочка особо везучих дур удостоилась и кустарных татуировок.

Я верила каждой сплетне о Жарове, потому что, глядя на Андрея, в них легко было поверить. К тому же пару раз я сама видела, стоя за популярным ночным клубом среди возбужденной, орущей толпы, как Андрей с друзьями с кем-то дрался. Жестоко, нечестно... Да они просто избивали очередных неудачников, попавшихся им под руку.

Я его не то, чтобы боялась, но всегда знала, что таких придурков надо обходить стороной и ни в коем случае не попадаться им на глаза. Впрочем, радовало то, что и шансов привлечь внимание такого, как Андрей, у меня абсолютно не было.

Я так думала.

Что с меня взять? Я никогда не была красивой и броской, не пользовалась популярностью, училась средне, не имела талантов и уж тем более желания их развить, носила черное, красила волосы то в зеленый, то в фиолетовый, сама себе прокалывала уши и стригла челку. Слушала русский рок, шаталась по заброшкам, могла распить бодяженный спирт с местными гопниками назло матери, с которой у нас всегда были очень натянутые отношения, а еще зачитывалась книгами по психиатрии, с удовольствием ставя диагнозы всем окружающим. Особенно той же матери.

Жили мы с мамой скромно на ее зарплату преподавателя в местном ВУЗе, отца я своего никогда не знала и даже подозревала, что мое отчество — это просто кличка нашего умершего кота. Хотя мама уверяла меня, что это не так, но бабушка всегда при этом многозначительно молчала, насмешливо и снисходительно поглядывая на свою дочь, мою родительницу.

Периодически мама пыталась устроить свою личную жизнь.

Даже приводила к нам некоторых особо отличившихся домой, и тогда я с тоской и легкой брезгливостью слушала, как пару минут скрипит старенький диван в ее комнате. Потом скрипы вперемежку со стонами, больше похожими на одышку, затихали, и через минуту тянуло сигаретным дымом, потому что мама всегда позволяла своим кавалерам курить в спальне, хотя сама не делала так никогда.

Но все эти расшаркивания ни к чему не приводили. Как бы ни старалась мама на том диване и как ни закармливала гостя после своей вполне приличной едой, мужчины уходили от нее, даже не говоря «спасибо» и толком не прощаясь.

Мама потом рыдала ночами гораздо громче, чем до этого скрипел диван, а я и жалела ее, и злилась, и думала, что никогда... Никогда я не позволю ни одному парню так обращаться с собой.

Я лучше буду одна. И убиваться точно не буду, не буду такой жалкой!

Я обещала себе это каждый раз, слушая в темноте ее сдавленные и заглушенные подушкой завывания.

В ВУЗ я пошла из-под палки. Я не хотела — думала поступить в какой-нибудь колледж и сразу начать работать, чтобы не зависеть так от матери наконец, но бабушка, доктор наук, меня буквально пинком туда загнала, ведь мама была не в силах на меня повлиять. Экзамены я благополучно провалила, но меня все равно взяли на бесплатное. Спасибо, что мама там работала преподавателем и смогла выбить себе хоть такой бонус.

Каков же был мой шок, когда в числе моих одногруппников оказался Андрей Жаров и еще парочка таких же мажоров — отморозков. Я не могла поверить своим глазам, как, в общем, и все остальные простые смертные. Жаров ведь мог позволить себе учиться где угодно, хоть в Лондоне... А тут философской факультет Богом забытого провинциального ВУЗа.

Но к концу первой лекции я уже знала ответ. Оказывается, Андрей в прошлом году уезжал в Москву учиться со своими друзьями, но там они умудрились вообще ни разу не дойти до университета. Пробухали полгода на деньги родителей, пока те после сессии, которую, конечно, никто и не думал сдавать, не узнали, чем на самом деле занимались их обожаемые дети.

Так что Валерий Павлович Жаров засунул к нам своего единственного, такого проблемного сына в качестве наказания — для него и для всех окружающих. И еще парочка других родителей сделала так же.

И в тот же первый день Жаров меня «увидел». Именно увидел, а не просто посмотрел. Я до сих пор так остро помню тот момент.

Мы переходили в следующую аудиторию, у меня в рюкзаке зазвонил телефон. Я замешкалась в попытке выудить трезвонящий мобильник из своей доверху забитой сумки. Свесила на одно плечо лямку и копошилась на ходу, склоня голову. Пока в кого-то не врезалась. Больно!

Жаров в восемнадцать лет был одни жилы и кости — твёрдый и острый как чертова скала. Я вскинула голову, отступая, но он все равно, резко развернувшись, умудрился еще и садануть меня локтем. Прямо по груди.

— Блин…! Аккуратней! — выпалила, прикладывая ладонь к запульсировавшему болью бюсту.

У Андрея от подобной наглости какой-то «челяди» брови взлетели вверх до самой линии роста волос и лоб собрался гармошкой.

— Себе это скажи, слепошарая, — дернулся в хищном оскале уголок его губ, — И извиняйся лучше давай, ты мне на кроссовок своими говнодавами наступила, — Жаров скосил взгляд на свои идеально белые кеды, а потом перевел глаза на мои черные ботинки на тракторной подошве, — Бля-я, ты их хоть иногда моешь? — презрительно, и рядом заржали его друзья, — А себя? — спросил с еще большей издевкой, медленно ведя взглядом выше по моему телу, пока не добрался до самого лица, — Ты че, панкуха?

Вокруг уже хихикала половина нашей группы, которых я пока толком и не знала, только лица некоторых запомнила. Кто-то, конечно, смотрел с сочувствием и испанским стыдом, но хихикало большинство...

Молча встретила взгляд темных тлеющих глаз напротив. Внутри что-то сжалось. До скулежа. Лицо горело, чувствовала, что вся уже пунцовая. Этот смех фоном вокруг... И глаза— пули навылет в меня.

До боли прикусила щеку изнутри, чтобы не разреветься от обиды, от ситуации, от неловкости, да черт знает от чего.

Еще и темный взгляд Андрея, расстреливающий меня, вдруг начал меняться. Я почувствовала в нем... интерес. Липкий такой, тяжелый, совсем не льстящий. Опасный скорее до дрожи в коленках.

Только не это, ну уж нет. Я не стану его мишенью. Понимаю, ему скучно, но нет!

— Или немытая Вэнсдей? — нараспев проговорил Жаров, чуть склоняя голову набок и пошло проходясь языком по кромке верхних зубов, — Ну так что? Моешься-нет, мрачненькая? Тебя как зовут? — подался ко мне корпусом, делая шаг.

— За кроссовок извини, — буркнула я, отпрянув, и, обогнув его по дуге, прошмыгнула в аудиторию.

Помню, как сидела потом всю пару с колотящимся сердцем в горле и молилась о том, чтобы Андрей больше меня не доставал. Вот только лопатки так жгло, что я почти уверена была, что Жаров смотрел в упор всю лекцию.

Но наверно молитвы помогли. Или скорее то, что уже на третьей паре, которую вела моя мама, вся группа узнала, что я дочь преподавательницы. И Андрей меня особо не трогал. Так, пара дебильных шуток, несколько раз мне свистели из мажорских тачек и бибикали вслед на всю улицу, но это легко можно было пережить. Подумаешь... Придурки, что с них взять.

Я их сторонилась, а им было по сути и не до меня. У местных мажоров сложилась своя компания и туда они мало кого брали. Жаров начал встречаться с Региной, некоронованной королевой нашей группы — во всяком случае она всем говорила, что они вместе, а Андрей никогда ей особо не возражал, хотя периодически вел себя с ней достаточно грубо. Но если ее устраивало, то какое мне до этого дело, да?

И лишь иногда я ловила на себе его тлеющий, липкий взгляд, от которого начинали трястись поджилки. Но это было так редко, что я почти убедила себя, что это лишь плод моего воображения. Сдалась я ему! Так я думала...

Пока в начале второго курса кое-что не произошло.