27. Лера

— О, да-a-а, вот тут еще, пониже... Нет, правее, да-а-а...— с мучительным наслаждением стонет в подушку Егор, пока я втираю ему в поясницу мазь со змеиным ядом, — Гребаная дача, — глухо цедит со страданием.

— Если бы она хотя бы была наша, — ворчу ему в тон, проминая сорванную спину мужа с таким усердием, что на коже выступает испарина.

Бедный! Тетка его коза! Каждый раз одно и тоже. Так и знала, что просьба отвезти ее загород с рассадой, пока мы с Кукусом в театре, закончится тем, что Егор и весь газон ей подстрижет, и половину грядок перекопает. Конечно, она одинокая, помочь ей кроме племянника особо некому, да и в свое время тетя подкармливала его, когда Егор был в Питере голодным приезжим студентом, но...

Но если ты одинокая, больная и старая, может стоит ухаживать за одним парником, а не за четырьмя, как сейчас?!

Мне жалко своего безотказного мужа. И вообще... Задокументированное право ломать ему спину тяжестью обязательств имею только я.

— Хочешь дачу? — вдруг косится на меня Егор, приоткрыв один глаз и прерывая поток моих внутренних возмущений.

— Даже не смей вслух такое произносить! — тут же рычу я и для убедительности шлепаю Егора по заднице.

— Зай, да мы не будем столько сажать!

— Все вы так говорите!

— Кто все то?! — фыркает Егор, — Ну серьезно... Там около тети Милы участок продается по Советскому, ближе к озеру... Восемь соток, ровный, даже газ подведен... Халупу только точно придется сносить, еле стоит...— начинает задумчиво, а у меня аж липкий холодок бежит по позвоночнику от подобной перспективы.

Только каждые выходные таскаться на огород, собирая все пробки, для полного счастья мне и не хватало.

—...Еще и рядом с тетей Милой, — бурчу вслух, — Ты к ней в рабство захотел что ли?!

— Ну все равно ведь лучше, когда рядом родные, — не бросает муж свою дурацкую идею, которую в голову ему явно тетка и вложила, — Она за Ладой если что присмотрит, да и за участком...

— Нет, — категорично отрезаю, не собираясь это обсуждать, — Ну что? Все? — спрашиваю про поясницу.

— Ой, Зай, погладь ещё чуть-чуть,— постанывает Егор, — Только не выше. Кожу жжет, собака... Ядрёная какая мазь...

Сдув со лба упавшую прядку, послушно продолжаю наминать заклинившую поясницу мужа, хотя у самой уже руки нестерпимо горят огнем — мазь действительно злая.

Под тихие блаженные стоны Егора рассеянно вспоминаю, где у меня была шерстяная шаль. Надо бы его потом закутать, и... Может пойти спать на диван на кухне?

Воняет в спальне как в банке с этой самой мазью, даже глаза начинают слезиться. А я чувствительна к подобным вещам, и утром, если останусь с Егором рядом, проснусь с отекшими веками, забитым носом и чугунной головой.

Еще у Ладки в комнате можно расстелить раскладушку...

— Так, все, я устала, — сдаюсь, вставая с задницы мужа, которую до этого оседлала, — Лежи и не переворачивайся! Сейчас шаль и полотенце принесу, чтобы простыни так сильно не пачкать.

— М-м-м, что бы я без тебя делал, Зай, — расслабленно тянет Егор, не открывая глаз и поудобней обнимая подушку.

— Страдал бы, — устало смеюсь, идя в ванную, чтобы тщательно вымыть руки.

По пути обратно заглядываю к Кукусу — дочь уже спит. Эти выходные у нее выдались более, чем насыщенные — у нас далеко не всегда так. Часто мы остаемся с Егором дома, валяемся на диване, сделав уборку, и смотрим какой-нибудь сериал, а Лада гуляет в соседскими детьми в нашем закрытом от посторонних дворе.

Но появление Андрея перевернуло даже это с ног на голову...

О том, что еще изменилось для меня с приездом Жарова, я намеренно отказываюсь думать.

Потому что... Ни-че-го... Это должно быть «ни-че-го»! И я сцеплю зубы, возьму себя в руки и так оно и будет.

Порывшись в шкафу, нахожу пуховую шаль. Поднимаю мужа с кровати, чтобы расстелить под ним большое банное полотенце. Егор кряхтя встает, деревянно сгибается и разгибается. Плотно обматываю его бёдра и талию, стараясь не касаться кожи, чтобы опять не пришлось мыть руки. У меня и без того ладони воняют так, что кружится голова, а между пальцами покалывает и печет.

— Все, ложись, — командую.

— Спасибо, Зайка, — Егор тянется поцеловать.

Подставляю ему щеку и быстро отстраняюсь.

— Я наверно на кухню на диван спать пойду, — сообщаю ему.

— Давай лучше я, — хмурится Егор.

— Нет, диван маленький для тебя. Не хватало, чтобы еще что-нибудь затекло.

— Ладно, — муж смотрит на меня виновато, ласково гладит по плечу, — Хоть серию досмотришь со мной?

— Давай...

Устраиваемся рядом на кровати. Я жмусь от него к самому краю, чтобы иметь хоть какую-то возможность дышать не только этой ядреной мазью.

Егор кладет между нами ноут, снимает видео с паузы.

В тишине наблюдаем за происходящим на экране. А через пару минут у меня оживает телефон принятым сообщением.

И адреналиновый взрыв, напоминающий по силе водородную бомбу, случается в моей крови даже раньше, чем я успеваю заглянуть в мобильник. Я знаю... Чувствую, что это Жаров.

Кашлянув, сажусь повыше, чтобы Егору не было видно экран. Смахиваю блокировку, остро ощущая, что температура моего тела стремительно подлетает на добрых пару градусов. Стараюсь не сопеть так перевозбужденно, когда открываю нашу с Андреем переписку...

Жаров: «Готово»

И прикрепленная фотография огромной, уже заправленной белоснежным бельем кровати. Той самой, которую я ему сказала купить.

Чуть не прокусив насквозь губу, чтобы сдержать нервный смешок, торопливо печатаю.

Лера: «Не вижу изумрудных стен»

Жаров: «Два ведра с краской ждут тебя, принцесска, ты же это любишь»

Да, я люблю красить… Подвисаю от того, что Андрей все это помнит. Хотя я тоже все помню про него.

Жаров снова печатает. И я жду, смотря на бегающие точки, и пока ничего не отвечаю.

Жаров: «Как и ебаться со мной»

Делаю рваный вдох. Ожидаемо, но все равно простреливает кусачим знойным током до самой сердцевины между ног. Тру друг о друга колени, сжимая бедра.

Кошусь на мужа.

Каким-то чудом он вообще не проявляет интереса ни ко мне, ни к моей почти ночной переписке. Чуть заметно хмурясь, аккуратно ворочается, пытаясь занять более удобное положение. Ноющая поясница его сейчас заботит гораздо больше...

Снова погружаюсь в телефон.

Лера: «Давно было. Уже не помню»

Жаров: «Это поправимо»

И следом шлет фото. Свое. Голое.

Блядь.

Я резко сажусь еще выше, заливаясь ошпаривающим румянцем. Сдурел?!

Нюдсы мне слать...

Сглотнув вязкую, непонятно откуда набежавшую в таком количестве слюну, еще раз кошусь на мужа и, убедившись, что ему точно ничего не видно, жадно разглядываю снимок.

Андрей валяется на этой самой кровати, одна рука лежит на простыне в приглашающем жесте, другой держит перед собой тедефон. Левая бровь нахально выгнута, губы растянуты в хищном оскале, глаза пошло блестят... Его голый торс слегка напряжен, потому что он лежит не расслабленно.

Заметно прорисовываются мышцы груди, пресс и косые мышцы живота до самого паха, на котором снимок обрывается, демонстрируя лишь дорожку темных, подбритых волос и половину татуировки Гомера.

И у меня в ушах закладывает от того, как я хочу заглянуть ниже... Я пропащая извращенка, да!

И от того, какое воздействие он на меня оказывает, мне хочется выть и скрести ногтями стену.

Жаров: «Ну что? Идешь?»

А-а-а! Подрывает от собственной беспомощности, от количества гормонов в крови, от того, как между ног требовательно пульсирует, отвергая любые доводы головы. Это все порождает во мне протест. Хочется в ответ укусить!

И я кусаю. С особым садистким удовольствием. Как загнанное в угол раненое животное.

Ложусь головой на голый живот Егора, беру его руку и кладу себе на грудь, прикрытую только легким хлопком ночной сорочки. Поднимаю над собой телефон и, мстительно улыбнувшись в камеру, фотографирую.

— Что ты делаешь? — интересуется муж.

— Да так, на память...

Снова отстраняюсь от Егора, чтобы не провоняться мазью.

Лера: «Извини. Уже занята»

И прикрепляю фото.

Отправляю. Сердце пропускает удар. В позвоночник будто ледяную иглу вставляют. Я жалею о своем поступке уже через секунду, но в ту самую секунду сообщение помечается прочитанным.

Болезненные сокращения сердечной мышцы, словно отсчитывающие время. Один, два, три...

И Андрей молча выходит из сети. Прикрываю глаза. В его молчании я отчетливо слышу, как он от души шлет меня на хуй. Хочется плакать. Мне почему-то очень больно сейчас.

— Все, я уже пойду спать. Не могу, глаза слипаются,— глухо бормочу мужу и, захватив постельное, плетусь на кухонный диван.