Лето. Июнь

Музыкальное сопровождение: Н. Паганини. Каприс № 24

Лёня полностью вернул деньги и приехал с бутылкой коньяка в офис Ильи.

– Ну, все, дела в ажуре, – сказал он, довольно отпивая «Мартель».

– Снова на коне? – свой бокал Илья крутил в руках.

– Да еще на каком! Такую сделку заключил вчера, закачаешься. Моя бывшая тысячу раз пожалеет, что ушла. И вообще, я понял, что брак и койка – разные вещи. Трахать можно, кого хочешь, а жениться – на деньгах. Не зря раньше династические браки были.

Илья подумал о том, что новая теория друга удивительным образом перекликается с резюме Алисы.

– Ты не думал об этом? – спросил Лёня. – Я вот только сейчас стал понимать очевидные вещи. Для этого, наверное, надо было напороться, да еще отстегнуть своей кругленькую сумму. А если бы женился на деньгах, то уломал бы тестя помочь. И вообще – деньги к деньгам.

– Это как же ты уломал бы тестя, изменяя его дочери?

– Просто надо быть осторожным, – ухмыльнулся Лёня. – Тут главное что? Чтобы не поймали. Ты чего такой мрачный?

– Да я не мрачный, – Илья все же сделал глоток. – Работы много, и в Сочи лететь. Не вовремя.

– Ничего себе не вовремя! Это летом-то? Самое оно! Расслабончик, песок, солнце… в общем, бабу тебе надо, Илюха. Тебе, может, просто бабу, а мне – денежную.

В Сочи и правда надо было лететь. Он оттягивал как мог, а сегодня Светлана Егоровна все же заказала билет и забронировала гостиницу. Не удалось избежать кредитования, предстояла встреча с руководителем местного банка, переговоры, изучение условий и куча всего остального. От Ильи зависели партнеры, объект и сотни людей, связанных со строительством гостиничного комплекса.

– Ты прав, Сочи летом – не самый худший вариант, – согласился Илья и залпом выпил оставшийся в бокале коньяк.

Он возвращался вечером домой и думал о том, как сказать Май о поездке. Он вообще не представлял, как оставить ее.

Май не играла. Из их дома исчезла музыка. Когда-то Илье хотелось, чтобы Майя чуть меньше репетировала, чтобы было чуть больше тишины. Теперь тишина убивала.

Два дня после падения Май ходила за ним хвостиком и не отпускала руку, заглядывала в глаза, что-то искала в них, а потом – словно отстранилась. От всего отстранилась. Даже к скрипке своей не подходила. Так и лежал инструмент в чехле около пустого пюпитра. А когда-то на подставке все время были ноты.

Она перестала его встречать. Раньше, если не репетировала, всегда выбегала в коридор, услышав звук ключа в замочной скважине. И встречала. Улыбкой. Поцелуем. Блестящими глазами.

А теперь он сам ее искал по всей квартире, все чаще находя на балконе в новых стереонаушниках, прикрепленных к планшету. Майя без устали смотрела какие-то японские мультфильмы. Илья касался осторожно ее плеча, Май поднимала голову, а в глазах – пустота.

Сначала он списывал на лекарства. Все же психотропное действие препаратов никто не отменял. А потом понял – не они причина.

Май прогуливала консерваторию, хотя могла уже потихоньку ходить на занятия. Май почти не выходила на улицу. Май совсем не ела. Она вообще перестала быть собой. И только конфеты исчезали в ужасающих количествах. Илья надеялся на снятие шины. Он цеплялся за это. День назад отвез Майю в клинику, кисть проверили, сказали, что рука абсолютно здорова, полноценна и надо разрабатывать палец.

Может быть, теперь, когда сдерживающих факторов нет, она заиграет? Как бы этого хотелось…

Илья рассказал про командировку после ужина, который она снова не съела – поковырялась вилкой в тарелке, и все, а потом ушла в гостиную и опять начала смотреть свои мультики.

Он сел рядом, аккуратно снял с ее головы наушники.

– Май, мне нужно будет уехать на несколько дней по работе.

– Хорошо, – она кивнула головой. – А на сколько точно – ты знаешь? И куда?

– В Сочи. Там достраивается гостиничный комплекс. Дня на четыре. Может, на пять. Смотря как пойдут дела.

Они разговаривали тихо. Он – осторожно. Она – словно во сне. Сколько раз в последние дни Илье хотелось встряхнуть ее, взять за плечи и трясти, трясти, трясти до тех пор, пока глаза не распахнутся – не наполнятся жизнью.

– В Сочи сейчас хорошо, наверное, – задумчиво произнесла Майя. – И купаться, наверное, можно. Ты будешь купаться?

– Нет, – Илья прижал ее к себе. – Купаться я не буду. Буду торчать в разных офисах.

– Бедный, – голова Майи легла ему на плечо.

– Май, ты помнишь, что у тебя сессия? Экзамены? И скоро будет очередной…

Ответом послужило совершенно детское сопение, а потом недовольное:

– Забудешь про них, как же.

– Постарайся, ладно? – Илья привычно поцеловал ее в макушку. – И… ты тут останешься одна, – он осторожно подбирал слова, – если вдруг… нет, Елена Дмитриевна будет приходить каждый день, все приготовит, но… в общем, ты подумай, может, тебе будет лучше с родителями?

– Нет, – и после паузы: – Я останусь здесь, если ты не против. И стану заниматься. Обещаю. Никто не будет отвлекать.

– Хорошо. Договорились.

Он не знал, что делать. Просто не знал. Понимал, что-то случилось в тот день – не только рука и не только сотрясение. Что-то внутри сломалось. И надо чинить. Последняя надежда – на снятую шину.

Илья понимал, Май не должна оставаться без присмотра, и, может, следовало настоять на ее переезде к родителям, но остановило внутреннее ощущение, что может сделать хуже. И все же он не представлял, как Майя будет ночевать одна в его квартире.

Поэтому утром по дороге в аэропорт звонил Елене Дмитриевне – договаривался о ее ночевках в доме. Потом звонил Контрабасу – чтобы мотивировал Май к учебе.

Она вышла утром его проводить, сонная, в смешной пижаме, такая…

«Моя», – подумал Илья.

Самолет взмыл в небо ровно по расписанию.

* * *

Дни отмеривались числом просмотренных серий. Количеством приездов Севки. И, самое и по-настоящему важное, – ежевечерние звонки Июля. И фотографии Черного моря, сделанные прямо из окна номера.

Он спрашивал, как ей живется, что кушает, на что сдала экзамен, занимается ли на скрипке.

Отвечала послушно.

Врала.

Не училось. Не думалось. Не игралось. Все, чего ни коснись, – все «не». Она исключительно с Севкиной помощью получила зачет по истории исполнительских стилей. И на этом все достижения закончились. Умудрилась завалить английский – будто все слова чужого языка вылетели из памяти. А на экзамен квартетного класса Севка ее притащил силком, убеждал, что прикроет, если что. Чем Майя думала, когда соглашалась, – непонятно. Как можно сдать экзамен, пусть и в квартете, если ты не брал инструмент в руки несколько недель? Но Сева заразил ее своей уверенностью. Такое чувство, что из них двоих авантюрист теперь он.

Она увидела Влада в холле. И не смогла сделать ни шага больше. Развернулась и бросилась обратно в двери. Севка нагнал ее уже на улице, но не смог уговорить вернуться. Зато она смогла уговорить его пойти на экзамен без нее.

Всеволод потом приехал. Уминал овощное ризотто и устраивал Майе выволочку. А потом просто уже орал: «Почему? Ну объясни мне, почему?!»

Как объяснить? Невозможно.

Майя не знала, какими словами рассказать. Кому рассказать? И стоит ли?

Севке? Явно ничего не поймет. Родителям? Звонят, беспокоятся, спрашивают – и про здоровье, и про сессию. Что им сказать? Тоже врет.

Илье?

Он поймет, наверное. Если она объяснить сможет. Только вот слов нет. И он уехал. Уехал в Сочи. Летом, в июне, уехал в Сочи работать. Он даже к морю ездит не отдыхать, а работать. Потому что у него дела, бизнес, и там все серьезно. А тут она – со своими детскими проблемами и страхами. И даже говорить о них страшно. Внутри пусто и жутко. Так, как не было никогда раньше. Она вообще, оказывается, не испытывала в своей жизни настоящего страха. Вот, момент настал.

А теперь даже на улицу выходить боязно. Потому что она прислушивалась там к любому шороху за спиной. И неосознанно оценивала шаги. И как только они приближались – втягивала голову в плечи, ничего не могла с собой поделать. Поэтому из дома старалась выбираться только с Севой. Смешно, конечно. Вряд ли тощий Шпельский, имевший в школе прозвище Шпала, мог бы стать реальным защитником. Хотя… у контрабасистов сильные руки, это факт.

Выслушав на прощание кучу нотаций и закрыв за Всеволодом дверь, Майя прошла в комнату, которую Июль с какого-то момента стал называть репетиционной. И даже штангу куда-то убрал – видимо, чтобы не смущала скрипку.

Скрипка – каким-то неведомым чудом возвращенная, прекрасно настроенная скрипка – лежала в футляре. Футляр был закрыт. И открывать его желания не было.

Майя вспомнила, как в марте рассказывала Илье, что скрипка – это продолжение ее. Часть – неотделимая. И вот – отделилась. Девушка сделала над собой усилие и тронула футляр пальцем.

Открыла.

Она не знала, что делать с предметом, который лежал внутри. Не представляла, как его взять в руки. И какие необходимо выполнить действия, чтобы извлечь хоть какой-то звук. Словно в первый раз видит – и скрипку, и смычок. И просто не знает, что с этим делать.

Как это объяснить? Кому?

Никак. И никому.

Майя закрыла футляр, вернула на место. И вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Ее ждали очередные серии «Евангелиона»[16]. А скрипка… скрипка подождет еще. Может быть, дождется.

* * *

Илья отказывался от предложенных развлечений, которыми сопровождаются подобные поездки. Исключение составляли только обеды и ужины, на которых можно завязать полезные знакомства. Илья спешил. Надо было быстро решить все организационные и финансовые вопросы и вернуться в Москву.

Там Май.

Там сессия.

И там все очень плохо.

Он просто это знал.

* * *

Илья вернулся на пятый день. Майя его ждала, но пропустила момент, когда открылась дверь. Стереонаушники сидят на голове плотно, и в них не слышно ничего извне. Значит, почувствовала. Сдернула с головы наушники. Да, так и есть – звуки в прихожей. А Елена Дмитриевна уже уехала. Это Июль, больше некому.

Июль. Протянул руку, чтобы забрать со столика сумку с ноутбуком. Увидел ее и замер – вот так, с вытянутой рукой. Смотрел. Молчал. Даже элементарное «Здравствуй» не нарушало тишину. Только его напряженный взгляд на бледном лице.

– Ты не загорел, – все-таки удалось сказать хоть что-то.

– Не получилось, – он медленно опустил руку. – Ужинала?

– Там гаспачо и рулеты, – это был не ответ, конечно. Но устала от необходимости извиняться – за плохой аппетит, несданные экзамены. За все.

Он кивнул – все так же медленно и будто рассеянно. А потом шагнул и поцеловал в губы – легко, невесомо. Ей вспомнился тот декабрьский поцелуй в машине. И как она тогда злилась. Забавно. Как это все забавно по сравнению с тем, что происходит сейчас.

– Здравствуй, Май, – он по-прежнему держал пальцами ее подбородок и смотрел в глаза, словно искал там какие-то ответы.

Ей достало сил не отвести взгляд.

– Здравствуй… Июль. Совсем скоро твой месяц. Как командировка? Удалась?

– Удалась, – он убрал пальцы, мимолетно погладив щеку. – Поставишь чайник?

– Хорошо. А ужин?

– Тоже можно, – еще один поцелуй пришелся в лоб. А потом Июль пошел в сторону спальни – принимать душ и переодеваться. А Майя – на кухню. Вместе со своим сконцентрировавшимся до сверхплотного состояния чувством вины. Он беспокоится. А ей нечем оправдаться. И тупик. Просто тупик.

Когда Илья в джинсах и футболке вернулся на кухню, на столе стояла тарелка с разогретым ужином. А перед Майей, сидевшей у другого конца стола, – чашка с чаем и вазочка с конфетами.

– Как ты тут жила? – Илья устроился на свое место, взял в руки приборы, но приступать к ужину не торопился.

– Хорошо, – Майя смогла даже улыбнуться. Потому что вопрос удобный. И врать при ответе на него не надо. – Но с тобой – лучше.

– Май… – он отложил приборы, так и не притронувшись к еде. Пальцы знакомым жестом легли на виски, выдавая либо сильнейшее раздумье, либо головную боль. Оба варианта Майе не нравились. – Что с экзаменом?

– Кушай, пожалуйста. Очень вкусные рулеты.

У нее не было иных слов. Он понял? Наверное. По крайней мере, принялся за ужин. Но половина его осталась не съеденной, когда Илья отодвинул от себя тарелку.

– И в самом деле вкусные.

Чай, который Июль себе налил следом, тоже остался большей частью в кружке – сделано от силы четыре или пять глотков. А потом, словно приняв какое-то решение, Илья встал и протянул ей ладонь.

– Пошли.

Идти не хотелось. Никуда. Была уверена, что придется снова краснеть. И врать. И оправдываться.

– Куда? – ее пальцы привычно развернули фантик. Но его – вернули фольге исходную форму, а саму конфету вернули в вазу.

И без лишних разговоров Илья за руку повел за собой.

В репетиционную. Этого Майя и боялась. Дверь за ними закрылась, отрезая все пути к отступлению.

– Я хочу послушать, как ты играешь. Ты же ведь пробовала? Тебе неделю назад сняли шину.

Он говорил спокойно. Четко выговаривая слова. С паузами, чтобы она совершенно точно его поняла. Да как тут не понять? Но и сказать в ответ нечего. Майя хмурилась, терла лоб, прикусывала губу. Ничего не помогло. Он игнорировал все ее знаки и намеки, стоял напротив, сложив руки на груди. Ждал. И пришлось сказать правду. Иного выхода просто не было.

– Я не буду играть.

– Почему? – мгновенный, как порыв встречного ветра, вопрос.

– Не могу, – совсем тихо. Уже сдаваясь.

– Не можешь? Или не хочешь? – у него сузились глаза. – Или тебя не устраивают условия? – быстрым взмахом руки обвел комнату.

Она не узнавала Илью. Он был резкий, даже нервный. Где ее спокойный рассудительный Июль? Что он хочет от нее?! Заплакать бы, но слезы кончились еще пару недель назад. На смену им пришло оцепенение. Сейчас кончилось и оно.

Майя прошла к окну и уставилась за стекло. Нет, она не видела, что там, за ним. Ей нужно было отвернуться, чтобы сказать. Есть вещи, которые почти невозможно объяснить. Но кто ее поймет, если не он? Уставилась в темно-коричневый деревянный подоконник и заговорила. Голос поначалу звучал хрипло, словно она долго-долго молчала. Но потом – ничего, выправился.

– У меня цветной слух. По-научному эта… особенность восприятия называется синестезия – если в общем. Конкретно в моем случае – фонопсия. Нет, я не сумасшедшая, не бойся, – решилась обернуться. Илья стоял на том же месте и смотрел. Внимательно. Кажется, понимал. Пока понимал. Но она сказала еще не все. – Для меня просто каждый звук имеет цвет. Я мелодии запоминаю по цвету. Синий-малиновый-оранжевый-зеленый. А сейчас… сейчас… – нет, все-таки отвернуться. Не может это сказать в лицо. И голос совсем стих. – А сейчас я ослепла.

Вот. Она это сказала. Это звучит как бред. И это сущая правда.

– Совсем? – его негромкий голос раздался рядом, за спиной.

– Совсем, – терять было нечего, и слова потекли сами собой. – Тишина. Такая страшная тишина вокруг… И темнота.

– И меня не видишь? – крепкие руки обняли.

Майя оторвала взгляд от подоконника. В стекле отражения не было – за окном царил долгий июньский день, который все никак не желал уступать свои права вечеру.

Как тебя можно не видеть, Июль?

Она откинулась назад, прижимаясь лопатками, затылком.

– Тебя я сердцем чувствую. Даже в темноте и тишине.

Мужские руки сжались крепче. Очень крепко и сильно. Слова она услышала не ухом. Может быть, догадалась по движению губ, прижимавшихся к макушке. Или он говорил прямо с ее сердцем.

– Девочка моя, моя Май.

После его слов потекли слезы. Сквозь них Майя еще успела прошептать:

– Я же говорила, что ты Июль. Жаркое золотое солнце в голубой лазури, – а потом, развернувшись и уткнувшись носом ему в грудь, попросила: – Не спрашивай меня про экзамены. Пожалуйста.

– Не буду.

Они так стояли долго. У окна, за которым постепенно и очень медленно догорал длинный июньский день. Она немного плакала ему в футболку. Он неспешно гладил ее по голове.

У них было в тот момент общее на двоих чувство. Облегчение.

Она сказала.

Он понял.

* * *

Илья долго не мог заснуть. Он лежал с открытыми глазами и слушал дыхание Май. Думал. Должен быть выход. Обязательно должен быть выход.

После того, как она все рассказала, призналась в невозможности играть, как ни странно – отпустило. Исчезло то удушающее чувство, которое сразу же возникло в коридоре при встрече. Когда Илья понял, что все стало еще хуже. Словно у ног Май – пропасть. И он не может удержать. Вроде хватает за руку, но натыкается на пустоту. Раз за разом. Почти уже месяц.

А потом – отпустило. Илья не знал, что делать, не представлял даже. Но, признавшись, Майя снова стала близкой. Доверилась. Уснула, обняв. Если бы он мог прогнать ее тишину и темноту! Если бы мог…

Надо что-то делать. Илья осторожно высвободился из рук Май и встал. Долго тер ладонями лицо, а потом пошел на кухню.

Зимой ему казалось, что влюбленность маленькой скрипачки пройдет, и он ее отпустит к тому, кто больше подойдет по возрасту, интересам, стилю жизни. По всему, в общем. А сейчас… сейчас даже мысль о ее исчезновении из его жизни казалась недопустимой.

Илья Май не отдаст. Никому. И уж тем более тишине и темноте.

Встречать новые сутки с виски в руках – это что-то новое. Мозг работал как процессор, который запустили для решения конкретной задачи. Задачи повышенной сложности, где бессильны деньги и знакомства.

Или не бессильны…

На следующий день, сидя в своем кабинете и сделав перерыв в разборе накопившихся за время отсутствия документов, Илья набрал номер. Тот номер, по которому, как он был уверен, больше не позвонит никогда. Наступил на горло собственной гордости. Ради Май. Слушал гудки долго. А потом соединение все же произошло.

– Здравствуй, Илья.

– Здравствуй.

Пауза, а потом с запинкой:

– Я слушаю.

– Мне надо с тобой встретиться.

Снова пауза. На этот раз дольше. И наконец решение:

– Хорошо.

– Когда? Где?

– Сможешь подъехать ко мне? Я выйду.

– Смогу. Адрес тот же?

– Да.

– Буду через сорок минут.

Ровно через сорок минут он припарковался. Ровно через сорок минут дверь подъезда распахнулась. Илья вышел из машины. Дуня вышла из дома.

Это было очень странное ощущение – всматриваться в лицо друг друга. А они именно всматривались. Оба.

Те же глаза, взгляд, мимика, жесты.

Совсем другие глаза, взгляд, мимика, жесты.

Чужие.

– Давай, если ты не против, присядем на лавочке около детской площадки, – предложила Дуня.

Илья кивнул головой. Они шли молча. Евдокия чуть впереди. У нее немного изменилась фигура. Стала более плавной, женской. И сама она не такая… появилась степенность, что ли.

Когда сели, Илья заметил поблескивавшее на пальце обручальное кольцо в паре с другим, наверное, помолвочным. А вот редкие веснушки на носу прежние. Когда-то он их любил. А сейчас… Илья с удивлением обнаружил, что сейчас нет прежней боли, и сердце не екает, и вообще при взгляде на женщину рядом в голове возникает лишь констатация факта: «Это Дуня. Когда-то мы были вместе. Сейчас она жена другого». И все. Внутри пустота.

А ей не очень удобно – напряжена.

– Ты счастлива?

– Да.

– Знаешь, это видно. Как работа? Неожиданно видеть тебя в разгар рабочего дня не в офисе.

– Просто я теперь живу в другой квартире, трехкомнатной, под самой крышей, и сегодня привезли мебель для гостиной. Слежу за ее сборкой. А работа… не скажу, что легко, но в целом неплохо.

– Понятно.

– Как ты?

Они сидели рядом и не смотрели друг на друга. Не сказать, что разговор давался сложно, но ощущение было очень странное, как когда перелистываешь старый фотоальбом, видишь снимок человека, который много значил в твоей жизни, и знаешь, что это – прошлое. А настоящее и будущее совсем другие.

– У меня все нормально, – почти машинально начал Илья, а потом резко себя же оборвал, – нет, не нормально. И, честно говоря, мне совершенно не к кому обратиться. Это все так сложно, что я даже не знаю, с чего начать.

– Начни с начала, – посоветовала Дуня.

И он начал. С самого начала. С того момента, как услышал скрипку в Москва-Сити. И потом незаметно для самого себя рассказал все: и про концерт, и про спор на пять тысяч, и про цыганочку в офисе, и про нападение и невозможность Май играть, потому что у нее особенный слух.

– Это как у пианиста переломать пальцы, понимаешь? Я думал, что если вернуть скрипку, то все наладится. Вот ноты, вот инструмент, бинты сняли. Играй! А там все сложно. Она просто угасает – другого слова не подберу. Угасает на моих глазах. Она не может без музыки. И она ее больше не видит. Помоги мне что-нибудь придумать, очень прошу. Смотреть каждый день, как у человека потихоньку умирает душа, крайне тяжело. Если у кого и получится сообразить, в какую сторону двигаться, то у тебя. С твоим взглядом на мир.

Он замолчал. Евдокия молчала тоже, но Илья знал, что она слушала внимательно, не пропускала и слова из его рассказа.

Вдруг почувствовал касание, Дуня дотронулась до его пальцев и сжала их.

– Ты ее любишь, – сказала тихо, и это было утверждение.

– Да.

– Если бы ты только знал, как я хотела, чтобы ты встретил кого-то особенного, особенного для тебя, кто перевернет жизнь и без кого ты просто не сможешь дышать.

Илья поднял голову и посмотрел на Дуню. Ее глаза были влажными, а губы улыбались.

– Я постараюсь, я буду думать, чем можно помочь в такой ситуации. Но, боже мой, Илья, сыграть цыганочку в твоем офисе! На глазах у Светланы Егоровны! Ты уверен, что она не инопланетянка?

– Не уверен, – он наконец улыбнулся.

После встречи с Дуней Илья поехал в консерваторию и за час уладил все дела – объяснил, что у Майи травма, долгое лечение, и договорился о переносе сессии для нее на сентябрь. Все необходимые справки, разумеется, будут предоставлены. Один из преподавателей оказался очень принципиальным, говорил высокие слова о равенстве всех учащихся и правилах, единых для всех. Но в коридоре от денег не отказался и даже вызвался помочь при подготовке к сентябрю.

Дома Илья сказал Май, что через два дня они уезжают в загородный клуб.

– А твоя работа?

– Я все организую так, что смогу работать в удаленном доступе. А ты завтра поедешь с Еленой Дмитриевной в магазин и купишь себе купальник и спортивную форму.

– Для чего? – Май была заинтригована.

– Для тенниса.

Самым непростым делом в связи с происходящими событиями было позвонить Михаилу Львовичу и рассказать ему об отпуске на десять дней.

– Но сессия, Илья! Как можно уезжать в разгар экзаменов?! Это же безответственно.

– Майя не просто не играет, она не подходит к инструменту. Я не вижу смысла оставлять ее в Москве и заставлять наблюдать за тем, как другие один за другим сдают свои зачеты и экзамены, и понимать, что она не может. Это только мучить ее. В любом случае до сентября время есть.

– Но… нет, я все же не понимаю… моя дочь не может не играть, вы что-то напутали, – пробормотал отец Майи.

– Она НЕ ИГРАЕТ, – наверное, Илья был излишне резок, но его собеседник должен был понять и принять правду. – Давайте я хотя бы постараюсь немного изменить ситуацию. Ну а если уж ничего не получится… будем думать дальше.

– Что же… – послышался вздох. – Эта та ситуация, когда вы информированы лучше меня. И вашу способность решать проблемы я оценил. Давайте… давайте попробуем.

Они выехали утром и в клубе были уже к обеду. Не взяли ни скрипку, ни тетради, ни учебники, вообще ничего, что связано или напоминало бы о музыке. Он все продумал. Утром – общий массаж, затем отдельно – массаж руки, потом бассейн. Переключить сознание Май, вычистить по максимуму ее голову, чтобы не осталось времени и сил на мучительные сожаления и загон себя в угол. После часа в бассейне с тренером у Майи просыпался аппетит, и за обедом она съедала полноценно первое, второе и чай. После чего доползала до номера и засыпала, едва коснувшись щекой подушки.

Илья арендовал открытый корт и после отдыха выводил Май на свежий воздух – учил ее игре в теннис. Каждый день по два часа. В Москве он консультировался с врачом по поводу возможных нагрузок, теннис был разрешен. Работал Илья по утрам, пока Майя ходила на массаж.

Режим, который он установил, был жесткий, расписанный по часам, и пару раз в самом начале Май попыталась увильнуть, ссылаясь на усталость, желание расслабиться и посмотреть любимый мультфильм. Итог был неутешительный: планшет заперли в сейфе номера, Илья получил прозвище «тиран», но корт ждал, поэтому пришлось натягивать коротенькую юбку и кроссовки.

На третий день у Майи стало потихоньку получаться играть. Илья видел, как постепенно загорались интересом ее глаза. Приходил азарт. У нее не было времени жалеть себя.

Темнота и слепота не исчезли. Он знал, что все это живет в ней и ранит. Но Май начала улыбаться. Обращать внимание на то, что лежит в ее тарелке, интересоваться происходящим вокруг. Она даже заявила, что, когда научится играть в теннис, обязательно победит его и в качестве приза потребует полет на воздушном шаре.

– Договорились, – согласился Илья. – Твоя подача. И рукой работай резче.

В один из дней, когда Май была на массаже, позвонила Дуня и рассказала о посетившей ее идее. Илья внимательно выслушал, ответил, что это может сработать, и они договорились все подробно обсудить по его возвращении в Москву. Илья очень надеялся на скорую тоску Майи по музыке.

А вечерами он читал ей вслух. Вернее, сначала читал он, а через день они стали это делать по очереди. Спроси Илью, почему в самый последний момент перед отъездом он взял с книжной полки Лорку, то, наверное, не ответил бы на этот вопрос. Чистой воды импульсивный поступок. Но когда вечером Майя, уставшая после своей первой тренировки, устроилась удобно на его плече, готовая ко сну, Илья вдруг открыл книгу и прочитал:

И Майя попросила почитать еще. И он читал. А потом они стали читать по очереди. Открывали страницу наугад, стихотворение на одной странице читал он:

А на соседней она:

Это был сборник, состоявший из поэзии, прозы, пьес и авторских рисунков. На прозу они ни разу не попали, а вот рисунки встречались. Причудливые переплетающиеся линии, которые заключали в себе какой-то сюжет. И тогда надо было дать название изображению. Каждый рассказывал, что увидел, и объяснял почему. У них никогда не совпадало название. Каждый видел свое. Май обожала рисунки.

А однажды книга раскрылась на драматической сценке, и пришлось читать ее по ролям. Это было очень необычное ощущение. Написанное словно оживало, становилось трехмерным, объемным.

– Как театр! – восторгалась Майя, шевелясь от предвкушения у Ильи под боком. – Ну, давай же. Вот спорим, что тебе просто слабо!

– Ты так думаешь?

– А сейчас посмотрим!

И она начала:

– Замотался ты.

А он продолжил:

– Оттого, что бегу.

– Да от кого ж?

– От грядущего года.

– А меня увидел…

– И остановился.

– Ты не смуглый.

– Я – ночной человек.

– Тебе что-нибудь нужно?

– Дай воды.

– Колодца нет.

– Умру от жажды.

– Я б тебя напоила молоком своих грудей.

А дальше Илья захлопнул книгу, сказав, что на сегодня достаточно.

– Но мы не дочитали! – возмутилась Майя.

Но он положил Лорку на тумбочку и выключил свет.

– Спокойной ночи, Май, – поцеловал в макушку.

Он ее хотел. Скучал по телу ужасно, желал трогать, ласкать, целовать и брать. Но самое большее, что позволял себе за последний месяц, – обнять и поцеловать. В том состоянии, в котором находилась Май, с учетом лекарств и потухших глаз, все остальное казалось недопустимым. Немыслимым. Первый шаг должна сделать она. И Илья ждал. И хотел ее безумно.

В один из вечеров, уже в конце отдыха, Майя прочитала:

Илья перестал дышать. Там было столько цветов, и Май так легко выговаривала слова, словно… словно видела все это, а в конце даже спросила:

– Красиво, правда?

– Очень красиво, – подтвердил Илья и перевернул страницу.

– Там был рисунок! Синий! Ты играешь не по правилам.

– Ну, ты его рассмотрела, – он изо всех сил старался себя не выдать, захлопнув книгу, поэтому максимально контролировал свой голос, – и я его рассмотрел, но сказал бы, что он морской, потому что там, наверное, моряк.

– А мне подумалось – Пьеро! Открывай обратно.

– Не могу. Мы теперь долго будем искать нужную страницу. Я номер не запомнил.

Илье казалось, он ослышался, выдает желаемое за действительное, но «синий» не отпускал. Май сама не поняла, что сказала в пылу азарта. Но понял он. И боялся поверить. Рисунок был синий. Внутри снова начинало болеть, как в тот день, когда он приехал за ней в общежитие. Словно только-только стянувшие рану концы опять раскрыли.

Рисунок был синий.

Ничего, ничего, Маленькая Май… потихоньку выберемся. Я же обещал.

На следующий день Илья отметил в книге все страницы с рисунками и попросил на стойке регистрации сделать копии листов. Потом зашел в магазин, где продавались паста, зубные щетки и разные другие мелочи, которые часто забываются дома. Он купил там детский набор карандашей. Всего шесть цветов. Но все же…

Рисунки и карандаши Илья положил на стол.

* * *

Карандаши лежали на столе. Рядом со стопкой контурных рисунков из книги Лорки. Привет от Июля. Майя заглянула на балкон, в спальню. Его нигде не было. А карандаши звали. Манили. Шептали.

Синий. Красный. Зеленый. Желтый.

Она медленно прошла к столу. Села. Не торопясь открыла коробку. И забыла про все.

Когда в последний раз разукрашивала? В детском саду, наверное. Сейчас иначе. Трудно объяснить, в чем разница между тогда и сейчас, но она принципиальна.

Карандаш летал в руках. Ненужный отбрасывался, брался другой. Менялись цвета, яркость, переходы. И что-то при этом менялось в ней самой.

Майя была уже на середине второго рисунка, когда поняла, что не одна. Подняла голову. В проеме спальни стоял Июль. Откуда он там взялся?! Она же проверила спальню!

– Ой, я думала, тебя нет. Где ты прятался?

– Работал.

Тут до нее дошло. В спальне есть свой балкон. А на нем – столик и плетеные стулья. Там Илья и был все это время.

А сейчас так и стоял в проеме двери. И смотрел на рисунки. Майя подавила неуместное желание перевернуть странички. Вместо этого подвинула раскрашенный лист ближе к краю стола.

– Я же говорила, что он синий.

– Синий Пьеро? – голос из дверного проема был тоже немного синий.

– А какой еще? – неужели не очевидно?!

– И правда, – чудо чудное, но Июль с ней в кои-то веки согласился. – На белого моряка не похож. Я… – какой-то совершенно не свойственный ему неопределенный и даже неуверенный жест рукой. – Я пойду позвоню. Надо.

Майя с некоторой растерянностью смотрела на закрывшуюся за ним дверь. Наверное, проблемы с бизнесом. Он же на работе все равно, даже если здесь, с ней. Она уже привыкла не обращать внимания на эти звонки. Она уже начала иногда узнавать что-то знакомое в его словах. Майя перевела взгляд на стол. Рисунок звал. Сочный, брызжущий зеленью рисунок.

Она его почти завершила, когда в окна непрошеным гостем застучал дождь. Майя улыбнулась этим умиротворяющим звукам. И спохватилась только через пару минут. Если Илья работал на балконе, то там остался ноутбук. Нежную оргтехнику надо спасать срочно!

Раскрытый ноутбук именно там и был. На столе. А рядом с ним – телефон. Телефон Июля. Июля, который выскочил из номера со словами, что ему нужно позвонить.

Он научился телепатии?

В попытке разгадать загадку Майя оперлась на едва пока еще влажные перила. И именно оттуда, с высоты пятого этажа, увидела идущую по уже намокшей от дождя дорожке фигуру. Синий Пьеро. Темно-синий джемпер, джинсы. Он запрокинул голову, глядя в небо и словно нарочно подставляя лицо каплям. А потом свернул в сторону, под ветви дерева с толстым стволом и широкой кроной. Наверное, дуб.

Майе было отлично все видно. Так, словно она стояла рядом. Как он уперся ладонью в шершавую кору и наклонил голову. Как стоял в такой позе. Как раскрытую ладонь сменил кулак. Нет, удара не было. Он просто вместо ладони уперся в дерево костяшками. Но прозвучало это ударом. Громом.

Гром и в самом деле ударил. Чуть позже и негромко, почти урча. А спустя еще чуть-чуть дверь в номер открылась.

Волосы стали еще темнее от дождя. На лице капель не было видно – может быть, оттер по дороге. Но темно-синий джемпер весь в пятнышки. И эти пятнышки завораживали. Майя шагнула навстречу.

– Ты промок… – ее руки взялись за край пуловера. – Ты замерзнешь… – потянула вверх. Секундная задержка, но Илья послушно поднял руки. – Простынешь… – одежда отправилась куда-то на пол.

А потом – щекой по литым широким плечам, губами по изгибам ключиц, формой похожих на эфы[17], пальцами по колкости на груди. А потом его ладони облекли ее щеки. Не давая отвернуться, отстраниться, не позволяя даже отвести взгляд.

И… поцелуй. В котором все.

Я так скучаю.

Я схожу с ума от беспокойства за тебя.

Я очень хочу тебе помочь, но не могу понять – как.

И даже:

Я

Тебя

…

Стоять на ногах дальше невозможно. Слова, мысли, краски – все подождет.

Он честно хотел быть нежным. Она честно хотела быть взрослой. Получилось – вразнос, вразрыв. Но не вразнобой. Словно единое целое. Так и заснули потом. Так и проснулись. И в душ утром пошли вместе. Впервые.

Предпоследний день за городом прошел безо всякого расписания. Потому что утром они снова занимались любовью. А потом Майя опробовала на Илье навыки массажа – те, что применяли десять дней к ней самой. В результате выяснилось, что Июль боится щекотки. И что взрослый и серьезный бизнесмен может звонко и заливисто хохотать, если знать, где его поддеть пальцами.

Вечером он отвел Майю в ресторан. И на десерт они заказали фондю, разговаривали о теннисе и Лорке, окуная кусочки фруктов в расплавленный шоколад и запивая это лакомство зеленым чаем из широких чашек.

А на следующий день черный «мерседес» увез их обратно в столицу. Часть груза, что давил на плечи Майи, осталась здесь. Растворилась. Утекла. Исчезла.

Майя вернулась к книге через день. Страницы словно манили, будто осталось на них что-то непрочитанное, важное для девушки. И за Лорку взялась после разговора с Севой.

Шпельский простодушно спросил, придет ли она на концерт – послушать его, Всеволода, исполнение, разумеется. Раньше Майя на эти мероприятия всегда приходила. Раньше, но не теперь. Теперь, после всего… Она не стала объяснять Севе. Не смогла. Ограничилась коротким: «Извини, не могу. Желаю удачи». Севка ответил растерянно: «Ага, спасибо. Я тебе потом все расскажу». Только вот Майя, скорее всего, не захочет слушать. Знать подробности концерта, который должен был стать ЕЕ. Именно теперь осознала, как это было для нее важно. Именно теперь, когда уже поздно. И вот она дома, а Сева и другие ребята готовятся к выступлению. А от четвертого курса скрипачей Московской консерватории никто выступать не будет – так сказал Шпельский. Однако это почему-то совсем не утешало.

Майя взглянула на часы. Три ровно. Концерт начался. Она прошла в кабинет и достала книгу из шкафа. Устроилась в кресле в углу – здесь казалось, что она не одна, что Июль где-то рядом. И, как и с ним тогда, открыла наугад.

Сигирийя и солеа – песни исключительно местные, они ни на что не похожи и ни с чем не перекликаются. В отличие от них фандангильо и хота воплощают общее полуостровное начало и возникают то здесь, то там, как родники, под самыми разными названиями – и на плоскогорье, и на восточном побережье, и даже на севере.

Я ценю андалузскую музыку за чистоту выражения – в ней, как в кубизме, линии инстинктивно точны и четки. Никакой мути. Мелодия причудлива, дерзка, как арабеска, но составляют ее неукоснительные прямые.

Майя не поленилась и нашла в сети записи того, о чем рассказывал Лорка. Надела наушники. А через минуту выключила. Музыка… музыка везде.

А ты ее не слышишь. Хочешь, пытаешься, кажется, вот-вот. Но – нет, не слышишь. И не видишь.

* * *

На работе за время отсутствия скопилось много вопросов и документов, которые он должен был изучить лично. Светлана Егоровна только и успевала подносить новые папки и уносить уже прочитанные бумаги, большинство из которых было подписано или адресовано на исполнение. До обеда – текучка, после обеда – совещания со службами и деловые встречи.

Но для этого дня Илья сделал исключение. Ему нужно было домой.

Май встретила на пороге. Он пытливо посмотрел в ее лицо.

Как твои дела, девочка?

Она перестала проводить время за мультфильмами и снова начала получать удовольствие от еды.

Это уже была маленькая победа.

– Сейчас минут сорок поработаю, и пойдем ужинать, – поцеловал, коснувшись губами волос.

Она кивнула.

Он прошел в кабинет.

А потом зазвонил телефон.

* * *

И даже Илья говорит про музыку.

Майя не поверила своим ушам, когда из-за приоткрытой двери кабинета донеслось что-то про скрипку. Нет, она никогда не подслушивала. Но сейчас… Скрипка?! Может быть, это связано с тем, как он вернул ее инструмент? Июль ничего не стал ей рассказывать об этом. И сейчас Майя без особых угрызений совести подошла к двери. Его голос звучал как обычно – уверенно, четко, убежденно.

– Да, я говорил, что у меня есть знакомая скрипачка. Да, она действительно играет хорошо… очень хорошо… нет, это не мое мнение дилетанта, это, знаешь ли, оценки педагогов… но сейчас она не сможет… Три недели для подготовки концерта – слишком мало, даже я понимаю такие вещи!.. Ну ты как маленькая, еще пари предложи… понимаю, что очень надо, и идея замечательная, правда. Но скрипичный концерт в июле… нереально… хорошо. Поговорим позже. Пока.

Она вошла в кабинет ровно в тот момент, когда он завершил разговор. Сидел на углу стола с телефоном в руке вполоборота. А на ее появление повернулся целиком. Спокойно и невозмутимо смотрел взглядом, будто говорящим: «Слушаю тебя. Что-то случилось?»

Да уж. Случилось.

– Познакомь и меня, что ли. Со своей знакомой ОЧЕНЬ ХОРОШЕЙ скрипачкой. Может, возьму у нее пару уроков.

– Хорошо, – Илья скрестил руки на груди. – Ее зовут Майя, двадцать один год, учится в консерватории. Ест очень много конфет, но я надеюсь, что с возрастом это пройдет.

Это не лезло просто ни в какие ворота. Не укладывалось ни в какие рамки. И вообще…

Майя уперла руки в талию.

– С кем. Ты. Меня. Обсуждаешь?

– Май, тебя я не обсуждаю ни с кем, – его голос звучал демонстративно спокойно. И он снова игнорировал все ее знаки и намеки. Нарочно, что ли?! – Просто в одной арт-галерее устраиваются летние сезоны. Возникла идея сделать концерт, небольшой, минут на сорок, для посетителей. Прямо в зале.

Бесплатный. Люди пришли полюбоваться искусством, а там, среди картин и скульптур, – музыка. Как мне кажется, идея очень интересная. А я как-то обмолвился, что знаком со студентами консерватории. Поэтому мне позвонили. Ищут музыкантов. Вот и все.

Ей пришлось взять паузу, чтобы переварить услышанное. Пальцы постукивали по поясу джинсов, глаза она прищурила. Июль же, напротив, смотрел прямым и открытым взглядом. А потом взял со стола какую-то бумагу, очки, надел их и принялся изучать документ.

Читает. Какую-то ерунду. Когда такие новости!

– Какой формат? Квартет? Квинтет? Только струнные или еще духовые? Точные даты проведения? – и, поскольку мужчина напротив не отрывался от чтения, Майя повысила голос: – Репертуар какой?!

Он пожал плечами, не поднимая глаз от листа.

– Честно говоря, я не знаю. Во-первых, три недели для подготовки – слишком мало, а во-вторых, я, кроме тебя, музыкантов не знаю. Контрабас же на скрипке не сможет, – тут все-таки соизволил поднять взгляд от бумаги. – Или сможет?

Никогда, за все время их знакомства, она не была так близка к тому, чтобы заорать. Завопить. Благим матом, как говорят.

– Оставь в покое Севу! – крик сдержать удалось, а вот бежевому ковру досталось – по нему притопнули ногой. – И смотри на меня!

Она не знала, что сейчас сделает. Но что-то сделает, точно! И, поймав спокойный взгляд широко распахнутых глаз, будто говорящих: «Ну вот, смотрю», – просто сорвалась с места.

Не-е-ет, Илья Юльевич, пока рано смотреть! Сейчас… Сейчас ты увидишь!

Через две минуты в кабинете звучал знаменитый Каприс № 24 ля минор Гения из Генуи[18]. А еще спустя четыре минуты, когда он отзвучал, смычок нацелился в грудь единственного слушателя, а скрипачка провозгласила:

– Звони и соглашайся!

– Май, это нереально. Даже я понимаю, что…

Он.

Еще.

С ней.

Спорит!

Смычок уперся в мужскую грудь – на две пуговицы ниже расстегнутой.

– Нет, ты НЕ понимаешь! Три недели – это вечность. Если заниматься.

Июль покосился на смычок, упиравшийся ему в грудь. И Майя перевела взгляд туда же. Смычок. В ее руке. А она только что…

…играла.

Майе вдруг перестало хватать воздуха. Девушка стала задыхаться. Зажмурилась. А потом резко открыла глаза. Не было ни темноты, ни тишины. Вокруг мир – полный красок и звуков. А напротив он. Который вернул ей все это.

Ее Синий Пьеро под лучами золотого солнца в бездонной лазури.

– У меня получилось… – голос едва повиновался. – Я снова вижу… – уже громче. – Я слышу! – а это совсем и все-таки – криком.

В последний момент Майя отвела скрипку рефлекторным движением, вбитым годами учебы: «Беречь от ударов инструмент». Но по затылку смычком Илья получил – когда она обнимала его за шею. И очки слетели то ли на стол, то ли на ковер – когда беспорядочно целовала куда придется: щеки, ухо, губы, подбородок. И шепнула, отдышавшись:

– Ты позвонишь?

Он обнял крепко – так крепко и близко, что она слышала, как сильно и быстро бьется то, чего у него, как сам утверждал, нет. Шестнадцатая, восьмая, шестнадцатая.

И негромко в макушку:

– Позвоню.