Весна. Апрель
Музыкальное сопровождение: Ж. Любич. «Весна»
Вся спальня пропахла ландышами. Этот запах стал первым, что встретило Майю, когда она проснулась. Больше в комнате, кроме девушки, никого не было. Июль привычно встал раньше и уже наверняка ушел. А она лежала, еще не до конца проснувшаяся, лишь повернулась на бок и, подперев щеку ладонью, вдыхала свежий аромат и вспоминала.
Как накануне встречала Илью вечером с работы. И первое, что увидела, была именно она – уже поставленная на столик красивая миниатюрная корзинка, перевитая сиреневыми лентами. А в ней белой ароматной пеной – ландыши. ЛАНДЫШИ! И запах… невероятный. Дурманящий. На всю прихожую.
– Ой, какая прелесть! – цветы манили так, что не коснуться этого чуда было невозможно. Но она все же удержала пальцы в паре сантиметров. А вдруг?… – Это кому?
Илья спокойно убирал плащ в шкаф. А потом взял корзинку в руки и протянул Майе.
– Тебе.
Она окунула лицо в ландышевое облако. Запах наполнил ее всю – так, что можно было взлететь, наверное, надышавшись невесомым и волшебным ароматом. Последний раз ей дарил цветы папа. Розы на выпускной. А до того так и вовсе не баловали. И теперь у Майи кружилась голова. И не хотелось отрывать лица от этого своего персонального чуда. Дышать. Смотреть.
– Откуда ландыши в последний день марта, Июль? – вопрос прозвучал туда же. В цветы.
– Это тайна, – и, после паузы: – Майские цветы для майской девочки.
Ландышевый ветер понес ее. Обнимать, не выпуская из рук корзинку – а расстаться с ней Майя была просто не в силах, – оказалось не очень удобно. Но у нее как-то получилось – наверное, не слишком ловко, но все же. Одной рукой прижимая свое ароматное сокровище к боку, другой обняла другое свое сокровище – тоже обалденно пахнущее. И куда-то между галстуком и шеей шепнула:
– Спасибо, июльский мальчик.
– Мне казалось, что я немного вырос из коротких штанишек.
Даже не глядя в лицо, она точно знала, что Илья улыбается. Подняла голову. Да, так и есть.
Поцелуй и вопрос пришлись куда-то за ухо, где пахнет почти так же обморочно, как от корзинки с ландышами.
– Ну не девочка же ты, правда? – по движению щеки снова уловила улыбку и наконец-то оторвалась от Ильи. Сунула корзину ему под нос. – Они пахнут невероятно! Ты нюхал?
Самое красивое – когда у него улыбаются глаза.
– Ими пропахла вся машина.
Ими пропахала вся квартира, потому что с корзинкой Майя не расставалась ни на минуту.
Но больше всего ими пропахла спальня. Вся спальня пропахла ландышами. И любовью.
* * *
Они встретились в центре города. Мама пожаловала в столицу. У нее была обширная программа, включавшая в себя встречу с подругой, прогулку по магазинам и визит к модному парикмахеру. Ужинала мама с сыном в своем любимом ресторане, недалеко от Тверской. Илья отправил Май сообщение, что задержится и вечернюю трапезу ей придется разделить с Контрабасом, внимательно следя, чтобы тот не переел пирожков.
– Прекрасно выглядишь, мама, – сказал, отложив телефон.
– Спасибо, – ответила она с улыбкой и углубилась в изучение меню, которое знала наизусть. – Мне говорили, что здесь появились новые сезонные блюда.
Пропиликал телефон.
Май: «Контрабас сегодня оставлен без ужина! Приходи скорее».
А следом – фотография: корзинка с сиреневым бантом, полная фантиков от конфет, и подпись: «Приучаюсь к порядку».
Конечно, ландыши простояли недолго, и с ними пришлось расстаться, но Май категорически отказалась выбросить корзинку, заявив, что найдет ей очень полезное применение. Нашла.
Когда Илья поднял голову от экрана, наткнулся на пристальный взгляд матери.
– Что? – спросил он.
– Ничего, – пожала она плечами и снова вернулась к чтению меню. – Просто давно не видела, как ты улыбаешься. Возьму-ка я, пожалуй, форель.
– А из напитков?
– Где-то здесь была винная карта…
– Я, наверное, сразу кофе.
– Мне кажется, ты пьешь очень много кофе.
– Мама, не будь ворчливой…
– Немолодой женщиной, ты хочешь сказать? – она снова посмотрела на сына.
– Я этого не говорил.
– Ты это подумал, – с торжеством объявила мать.
Илья хмыкнул.
После того как определились с блюдами и напитками, она поинтересовалась:
– Как ты живешь?
– У меня все хорошо.
Официант принес кофе.
– Я недавно была на некотором мероприятии, – осторожно начала мать, – и один человек мне сказал, что у тебя кто-то есть. Ссылаясь на твои собственные слова. Не подумай, что я вмешиваюсь, но… ты это сказал, чтобы от тебя отстали, или…
– Или, – Илья сделал глоток. – Этот человек – Алиса?
– Да.
На столе появились закуски, поэтому можно было приступать к ужину.
– Что касается Алисы. Я наводил справки по ее отцу. Там все очень непросто и странно, такое чувство, что он куда-то вляпался и сейчас спешно подбирает все концы, пытаясь успеть перегнать капиталы в офшоры. Скажи папе, чтобы новые договора не заключал, пусть тянет время. Посмотрим, куда это выведет.
– Я поняла. Скажу, – мама изящно орудовала ножом и вилкой. – Ты мне ее покажешь?
– Пока нет.
– Почему?
– Еще очень рано. Она не готова.
– Что значит не готова? – мать отложила приборы и посмотрела на сына. – Для того, чтобы привезти к нам домой на ужин? Говоришь так, будто для ужина в семейном кругу нужна особая подготовка.
– Для Алисы – нет. А для Майи… ее зовут Майя. Она музыкант.
– И это все объясняет?
– Не все, но многое. Майя живет совсем в другой среде, мама, и размеренный ужин с прислугой и сменой блюд в нашей столовой воспримется не лучшим образом. Во всяком случае, сейчас.
– Подожди… она музыкант… не хочешь ли ты сказать, что нашел себе кого-то из этих с экрана? Из шоу-бизнеса?
Мама явно впечатлилась и теперь с тревогой смотрела на сына.
– Ну, насчет шоу… я бы сказал, что у нее несомненный талант в этой области…
– Илюша, – мать заметно побледнела.
А он развеселился, но все же поспешил успокоить:
– Не волнуйся. Майя – скрипачка. Классическая музыка, Московская консерватория, прекрасная семья.
Мама сделала глоток вина и снова вернулась к ужину.
– Просто дай мне время, – продолжил говорить Илья. – Когда я почувствую, что пора, – вы познакомитесь.
Она долго молчала, прежде чем что-то сказать. А потом тихо задала вопрос:
– Ты думаешь, это время настанет?
– Да, – твердо ответил он.
* * *
– Как это? – Майя переводила растерянный взгляд с замдекана на секретаря и обратно. – Как – я? Почему – я?
– Это решение педагогического совета, – заместитель декана пожал плечами, искренне недоумевая по поводу такой реакции. – Вы были лучшей на курсе по итогам сессии, Майя. Вы и будете выступать на отчетном концерте. Шпельский вам все расскажет, он же у нас старожил данного мероприятия.
А Севка уже тащил ее к дверям деканата. Он решению педсовета был явно рад больше самой Майи. Ею же сейчас владело изумление. Потому что три предыдущих года их курс скрипачей на отчетном совместном концерте двух консерваторий – Московской и Санкт-Петербургской[13] – представлял Влад.
Впрочем, потом, уже в холле, спустя минут десять сбивчивых контрабасных восторгов, и Майя тоже заразилась этой радостью. И даже почувствовала гордость. Представила, как расскажет родителям. Июлю. Конечно, теперь предстоит большая работа по подготовке концертного номера. Но она и в самом деле достойна представлять четвертый курс скрипачей Московской консерватории.
– Что, Маечка, фартануло?
Майя обернулась с изумлением. Нет, она знала, что сзади подходит Влад, – шаги у него очень уж характерные. Но его слова… тон… и, когда обернулась, – выражение лица, совсем некрасиво перекошенного кривой ухмылкой.
– Шпельский, исчезни! – Влад мотнул головой.
– И не подумаю, – Сева фирменным упрямым жестом сложил руки на груди.
– Уйди, – Влад чуть сбавил гонор. – Нам с Маечкой надо полюбезничать тет-а-тет. У нас, у скрипачей, есть свои маленькие секретики. Контрабасу не понять.
Назревал конфликт. Которые Майя так не любила. Скорее всего, у Влада есть повод для недовольства. Только вот вины Майи в сложившейся ситуации нет, это решение педагогов и администрации. Однако поговорить, наверное, все-таки стоит.
– Сев, подожди меня на улице, пожалуйста.
Всеволод ушел, всей своей длинной фигурой демонстрируя презрение Владу и несогласие – ей.
– Завела себе болонку цепную, – усмехнулась звезда курса, как только они остались вдвоем. – Смешной до обморока.
– Если ты хотел поговорить, то неудачно начал.
– Извини, Маюша. Исправляюсь. Я ужасно рад за тебя, правда, – он оказался вдруг как-то неожиданно близко. – Я хоть отдохну в этом году. Утомили меня эти концерты.
Майя не поверила ни одному слову. Потому что глаза его говорили совсем о другом. И верить лучше глазам. Ими сложнее солгать.
– Ну вот и хорошо. А то я переживала, что ты расстроишься. Рада, что это не так.
У него дернулась щека, но справился с собой.
– Какие обиды, что ты, малыш! Хочешь, я помогу тебе с подготовкой к концерту? Мы могли бы с тобой… порепетировать… вдвоем… у меня дома, например…
Она не поняла, каким образом и когда его рука оказалась на ее талии. Но ошпарило всю. Как?! Как смеет он прикасаться к ней, когда она принадлежит другому мужчине?!
Майя оцарапала свежесломанным на уроке специальности ногтем, когда отбрасывала его руку. Нечаянно, конечно. Но Влад взбесился.
– Дура бешеная!
Он еще что-то гадкое кричал вслед, но она уже быстро шла к выходу. Там, на улице, Майю ждал Сева. Сегодня понедельник, а по понедельникам они ходили навещать Севкиного педагога, который уже третий месяц восстанавливался после инсульта. О сказанных мерзостях она худо-бедно заставила себя за два глубоких вдоха забыть. Но друг все прочитал по лицу и буркнул что-то под нос. Майя улыбнулась как могла широко и, схватив товарища за руку, потащила за собой. По дороге принялась расспрашивать про концерт, репертуар, обо всем подряд – лишь бы отвлечь Севку и самой забыть. Попытка удалась. И под эмоциональный контрабасный монолог Майя вдруг поймала себя на мысли: почему она спокойно может взять и не отпускать Севкину руку, а одно лишь прикосновение Влада заставляет передернуться от отвращения? И когда это стало так? Когда она для себя решила, что принадлежит ЕМУ? Когда Май стал Июльским?
* * *
Сюрприз удался в полной мере, и на годовом собрании акционеров был представлен новый участник, имеющий пакет акций, который позволил войти в правление.
Такого поворота не ожидал никто. Были готовые увидеть Илью Юльевича на столь высокой должности при условии передачи полномочий от отца к сыну, но чтобы оба…
Идеально выполненная подготовительная работа, безупречно проведенная юридическая процедура и – красота игры во всем ее великолепии.
Отец был доволен. Аккумуляция бизнеса в руках одной семьи. Да, процента недостаточно для полного контроля, но сила двух голосов против других трех очень весомая. В случае присоединения еще одного – победа. А если голосовать акциями…
Новая ступень, новые возможности.
После общего собрания, на котором решались вопросы итогов года и распределения прибыли, велись протоколы и были подписаны все необходимые документы, последовал перерыв. Простые держатели акций разъезжались – спешили по своим делам. Пяти крупнейшим предстояло заседание за закрытыми дверями. Оно было непротокольным и гораздо более серьезным. Именно там планировалось обсудить пути дальнейшего развития организации, прогнозы развития строительной отрасли, согласовать антикризисные меры и распределить фронт работ между участниками.
– Удивили, Илья Юльевич, не ожидал.
Илья обернулся. Прямо за ним по ступеням спускался Вишенкин. Лестница была широкой. Евгений Алексеевич ускорил шаг и поравнялся с новым членом совета директоров.
– Вы тоже. По-моему, по сравнению с прошлым годом у вас наблюдается рост доли.
– Следили? – поинтересовался Вишенкин.
– Вообще-то есть статистика по именным акциям.
– А вы пошли другим путем.
– Ну почему же, примерно таким же, но в другой комбинации.
Лестница закончилась. Вишенкин собирался покинуть здание, Илья направлялся в буфет за крепким сладким чаем. У него так не вовремя и некстати начинала болеть голова, а ведь самое главное впереди!
– Что же, поздравляю, Илья Юльевич, – Евгений Алексеевич протянул руку для пожатия. – Признаться, не принял тогда в банке к сведению ваши слова про Берлускони. А зря.
Илья пожал протянутую руку. Она была холодной. Как и глаза Вишенкина.
Сегодня победили вы, Илья Юльевич.
Да, сегодня победил я, Евгений Алексеевич.
– До свидания.
– До свидания.
Мужчины расстались и разошлись в разные стороны.
Илья выпил две чашки максимально крепкого и максимально сладкого чая.
Такого рода головные боли появлялись ниоткуда. Они были редкими. Но если уж начинались… болеутоляющие в большинстве своем не справлялись. А впереди то, к чему он готовился год. И Илья видел все отчеты за этот год и знал наизусть динамику по каждому определяющему показателю. У него было собственное видение и понимание будущего компании. А еще была интуиция. От сегодняшнего – первого – заседания за закрытыми дверями в качестве члена правления зависело многое.
И Илья справился. Нет, он не предлагал свои варианты, слишком рано. Нельзя вот так нахрапом, восстанавливая против себя остальных. Остальные и так находились под впечатлением случившегося. Но обсуждал поднятые темы полноценно, аргументировал, озвучивал при рассмотрении конкретного вопроса все «за» и «против». Показал себя достойным занятого кресла.
Отец после того, как все закончилось, крепко пожал руку, а потом и вовсе заключил в объятья, что было редкостью.
– Удивил, – сказал он, – даже меня удивил.
И это была высшая похвала.
А потом, когда сгруппированный и предельно собранный для важного организм начал расслабляться, – головная боль возвратилась. С двойной, нет, тройной силой. Хорошо, что был с водителем. Виски сдавило так, что каждый, даже самый малый звук казался громким.
Дома прихода Ильи не заметили. За закрытыми дверями все шумело, кричало: Май, Контрабас, скрипка.
Убийственно.
Но у нее подготовка к концерту. В последние дни Май жила им, все время болтала про предстоящее событие, волновалась, чтобы хорошо сыграть, никак не могла определиться с произведением. Глаза – как два огромных озера, в которых страх, восторг, предвкушение и неверие в происходящее.
А ему плохо. Илья дошел до кабинета и плотно закрыл за собой дверь. В кабинете хорошая звукоизоляция. И удобное кресло. И можно откинуть голову назад. И очень хочется льда на пульсирующую боль. Но это чуть позже. Сейчас немного посидит, а потом пойдет умываться холодной водой.
* * *
Она знала Севу с самого детства. Но всю занудность и упрямство его осознала, только когда началась подготовка к концерту. Ему было все не так, все неправильно. Спорил по любому поводу. Утверждал, что лучше знает! Послать к черту не позволяло лишь то, что без него будет еще хуже, потому что одной не справиться. У Севы за плечами опыт выступления на таких мероприятиях. Плюс – Севка мультиинструменталист[14] от бога, и его советы – не пустой звук. Но не настолько же!
Они спорили так громко, что всполошили Елену Дмитриевну. Перед уходом она постучала в комнату и спросила осторожно:
– Маечка, Сева, у вас все в порядке?
Да какое там в порядке! Исчерпал Контрабас запасы ее терпения! До донца исчерпал! И через полчаса был выставлен вон. Без ужина. Так-то!
Уже закрывая за Севой дверь, Майя заметила обувь Ильи. Получается, они с Севкой орали так, что даже не услышали, как пришел хозяин квартиры. Чертов Шпельский! Сейчас Майя пойдет и пожалуется на ослиное контрабасное упрямство. Июль ее поймет. Он всегда понимает – когда дело касается музыки.
Она заглянула на кухню. Пусто. Ага, так и думала. Наверняка в кабинете.
– Привет! Слушай, ты не представляешь, что Сева придумал. Я его убью, точно тебе говорю! И больше никаких пирожков ему, так и скажу Елене Дмитриевне.
Она еще договаривала слова. Она еще закрывала за собой дверь кабинета. Но уже явственно чувствовала: что-то не так.
Сидит в профиль. Откинутая на спинку кресла голова. Линия лба, точеный нос, твердый подбородок. Все кажется прозрачным. Нарисованным едва заметными штрихами на папиросной бумаге.
Обернулся на голос. Фас тоже полупрозрачный. И улыбка бледная. Ненастоящая.
– Лишать пирожков Севу – это жестокое наказание.
– Ему диету прописали, – половина пути от входа до стола пройдена. Не чувствует мягкости ковра под ступнями. Вообще ничего не чувствует – когда он такой. – А вот ты выглядишь так, будто тебе надо пирожков. Пойдем ужинать?
– Конечно, пойдем, – пальцы легли на виски. – Дай мне пять минут.
Ужин? Бессмысленно говорить об ужине, когда он ТАК трет виски!
Между стеной и спинкой кресла места ровно для Майи. Убирает его пальцы, заменяет своими. У меня твердые, извини.
– У тебя болит голова?
Вместо ответа он снова падает затылком на спинку кресла. Отдаваясь в полную власть ее рук.
– Немного.
Как же неумело ты врешь, Июль.
Пальцы по вискам, лбу, темени. Ероша волосы, гладя кожу. Он сползает ниже. Она завороженно наблюдает, как разглаживается складка между темных бровей. Как расслабляются сжатые губы. Лицо светлеет. Обретает краски.
Натруженные пальцы скрипачки скользят по темным гладким коротким волосам. Что это?! Один, но не заметить невозможно. Серебряный? Нет, бесцветный. Белый, лишенный цвета и жизни волос. Такой же, как был Июль до этого. Полупрозрачный. Без цвета. Без звука.
Где переливы золота в бесконечности лазури?!
Он шевельнулся, поменял положение тела и наклонил голову вперед, подставляя затылок. Так беззащитно. Так доверчиво. И снова натруженные пальцы скрипачки скользят по темным гладким коротким волосам. А потом шея. Под воротник рубашки. Тихий выдох – на грани стона.
Оживай, мое золото в лазури.
– Хочешь, я сделаю тебе чаю? – прямо в коктейль запаха его кожи и горькости парфюма.
Что-то невнятное и утвердительное. Потерпи, Июль. Сейчас станет лучше. Честное майское.
Поцелуй ровно в границу волос и шеи. Там особенно горько и сладко. Пять минут, Июль.
Уложилась.
На поверхность стола поставлена чайная чашка, блюдце. На блюдце – конфета. Как назло, с дефективным, неровно обрезанным фантиком. Не хватило фольги, наверное.
– Держи. Последняя. В ней больше всего счастья. И от нее гарантированно перестанет болеть голова.
Самое прекрасное – когда у него улыбаются глаза. Точно.
– Последняя? Совсем-совсем?
Уже снова раскрашен красками. Теплый июльский взгляд, которому нельзя не улыбнуться в ответ.
– Самая последняя. И самая вкусная. Ешь.
Живые краски. Живые глаза. Живая улыбка. Живой Июль.
– Договорились. Разогреешь ужин?
Сама не поняла к чему, но козырнула молодцевато.
– Через пять минут жду на кухне.
Пока колдовала с ужином, перед мысленным взором стояли его улыбающиеся глаза. И конфета с оборванным краем фантика.
Эта самая конфета обнаружилась наутро на соседней подушке вместе с запиской. Четким почерком с резкими выбросами вверх и вниз.
«В ней больше всего счастья».