Глава 39. Разговоры с сумасшедшими женщинами

Джеймс

Саундтрек: Eminem — Darkness

Эта девчонка совсем больная? Единственный, с кем ей точно не следовало обсуждать тему первого секса, это я. Когда она заявилась ко мне в кафе после рабочей смены, я был, мягко говоря, удивлен. Мы давно не общались. И чаще всего рядом с ней всегда ошивался этот пижон. Но в тот день Эмма была одна. Я был так рад ее увидеть, чертово сердце никак не хотело успокаиваться, а эндорфин зашкаливал настолько, что я никак не мог стереть дебильную улыбку с лица, а потом... Потом она задала свой вопрос. Меня держала на плаву только внезапно возникшая мысль о том, как было бы забавно, если бы они приперлись вдвоем с пижоном с этим вопросом ко мне как к семейному психотерапевту.

Мне хотелось накричать на Эмму за то, что она поступает со мной так. Кажется, мое тело всячески говорило ей о моих чувствах всякими невербальными сигналами: дыхание учащалось, сердце начинало биться сильнее, казалось, еще чуть-чуть и оно прорвется через решетку из ребер к ней — на свободу, я был уверен, что мои зрачки расширялись, и глаза превращались в бездонную темноту, которой я манил ее к себе. Но нет же. Я с совершенно невозмутимым видом беседовал с ней о ее будущем ПЕРВОМ разе с самым ненавистным на свете мне человеком. Что может быть лучше в этой жизни?

Но я все равно сказал ей правду. Как и всегда. Она пыталась быть милой и сделала мне комплимент «Как же повезет твоей девушке!», ага… Ну она не только сумасшедшая, но еще и слепая, похоже. Или любовь к этому пижону застилает ее глаза? После этого разговора я опять не мог уснуть, в голову лезли всякие картинки с ними вдвоем. И это, поверьте, даже отдаленно не напоминало плохое порно. От этого непрошенного видео в моей голове хотелось сбежать куда-то, от него тошнило и кружилась голова. Поэтому я сел, достал листок бумаги и стал рисовать ее дико зеленые глаза. Чтобы видеть только их и ничего больше.

Тот день был единственный, который так выбил меня из колеи. После лагеря я сосредоточился совсем на других вещах, как и обещал себе. И у меня практически не было времени даже подумать о чем-то отстраненном. Школа сменялась работой — клубом или кафе — и домой я приходил только около десяти вечера. Но даже при таком режиме мне все еще удавалось бегать по утрам. Я вставал по будильнику и в любую погоду шел бегать. И наконец я мог сказать, что даже вернулся в свою идеальную форму. Моя рана меня не беспокоила совсем, и выглядела уже вполне сносно. Поэтому с каждым разом двигаться мне было все легче и легче.

Во время таких пробежек мне приходили здравые мысли. Знаете про такую теорию: вы даете мозгу задачу, периодически возвращаетесь мыслями к ней, а потом мозг сам думает над ее решением и может в абсолютно рандомный момент предложить вам то или иное решение той задачи? Так вот, мой мозг одним декабрьским утром выдал мне идею позвонить родителям отца и поговорить с ними напрямую. Я верил маме, не сомневался в ее словах, но хотел убедиться сам. Договор тот я пока так и не нашел. Отец периодически приходил в себя, но мы с мамой практически с ним не взаимодействовали, он был просто сожителем, который тянул деньги уже с общих карт, когда его личные закончились. Я говорил маме прекратить потакать ему и просто сменить карту, чтобы доступ к ней был только у нее. Но на это нужно было время. Мама, хотя и тщательно скрывала, но она боялась его агрессии, и я думаю, поэтому позволяла ему продолжать пить, даже на ее деньги. Это давало какое-то ощущение безопасности: в сильном опьянении он не способен причинить ей сильный вред. Какой-то формат самозащиты, но вовсе не такой, какому нас учил Тим в клубе.

Пришлось изрядно повозиться, чтобы найти в телефонной книге Вирджинии ту (я не знал даже их точного адреса) Оливию Джонс. Много лет назад мама отстояла право на то, чтобы я носил ее фамилию. Когда я спросил ее пару лет назад, почему, она ответила:

— Я не хотела, чтобы ты сливался с общей массой, нося одну из распространённых фамилий, но еще и был не таким, как твой отец. Может, я тогда уже это чувствовала и готова была бороться за это.

Джеймс Джонс? Господи, спасибо, что избавили меня от этого.

Первые звонки тяжело мне давались. Я звонил и пока шли гудки, надеялся, что произошла какая-то ошибка и недопонимание между мамой и родителями отца. Но по мере того, как имена в телефонной книге зачеркивались, я привыкал к гудкам и последующим броскам трубки. Но когда я, наконец, наткнулся на ту самую Оливию, я это сразу понял. Обычно я начинал разговор с заготовленной речи:

— Привет. Я Джеймс Макэвой. Если это имя вам ни о чем не говорит, смело кладите трубку.

Но в этот раз трубку не положили, хотя и молчали.

— Оливия? — спросил я. — Вы жена Энтони Джонса?

— Да, — голос на другом конце провода был глухим, не удивлённым, а скорее уставшим.

— Я Джеймс Макэвой… — начал я, но она перебила меня.

— Я слышала, кто ты.

О как.

— Даже не спросите, как мои дела? — я не понимал этих людей все эти годы, и теперь это непонимание рвалось наружу.

— Ты звонишь мне за этим?

Я закрыл глаза, считая до десяти и дышал. В голове повторял себе: «Ты звонишь, чтобы помочь маме, тебе больше ничего не нужно от этих людей». И если ты не успокоишься, трубку положат.

Наконец я ответил:

— Я звоню, чтобы узнать, правда ли то, что между вами и моей матерью был заключен договор во время покупки дома?

Пауза на том конце провода, но я буквально слышал, как она думает.

— Да.

Ясно, в кого я такой немногословный.

— В вас есть хоть что-то святое? — вырвалось у меня, как бы я не старался быть спокоен.

— Это не твое дело. Договор между мной и твоей матерью. Джеймс.

Она словно пробовала мое имя на вкус. И произнесенное ей оно в целости соответствовало тому, как я в голове я сам произносил его, читая поздравительные открытки. Но теперь я был еще больше в смятении: судя по разговору, эти люди вообще не могли отправить мне какие-то ПОЗДРАВИТЕЛЬНЫЕ открытки. Не вязалось.

— Теперь уже мое. Не думаю, что для вас секрет, что ваш сын, — я старательно избегал называть его «своим отцом», — алкоголик. И сейчас он снова в запое, бесконечном, высасывающем все силы и деньги, запое. Может, вам стоило бы самим спонсировать его выпивку и отдельное проживание?

Я закипал. Кто говорил, что я самый спокойный внешне человек, тот дико ошибался, потому что за внешним спокойствием во мне бушевали столько чувств, готовых вырваться наружу.

Я продолжил уже чуть более спокойно, чтобы она не бросила трубку:

— Я думаю, стоит обсудить ваш договор заново. Потому что мама не знала о его пристрастиях, когда подписывали все бумаги.

— Я тебя умоляю, Джеймс. Она знала, за кого выходила замуж.

— Она его любила!

— Каждый несет последствия своего выбора.

— А вы решили так сбросить балласт на бедную молодую девушку? И оставить разбираться ее с этим одну! Да еще и с младенцем.

— Ну ты вроде вырос как-то, значит, она справилась. А голос как у отца, кстати.

В этот раз трубку хотелось положить уже мне, но я сдерживался, чтобы добиться того, чего хотел.

— Это единственное, что я не смог в себе изменить, — парировал я, сжимая трубку до белых костяшек.

— Слушай, Джеймс, — снова назвала она мое имя, — мне жаль, что твоя мать тебя в это втянула. Она не права, конечно.

Я молчал, отчаянно сжимая челюсти, чтобы не перебить и не заорать на нее. Что тут вообще происходит?! Эта женщина не в себе.

— Но раз так, может, ты ей поможешь и внесешь вклад, раз она так хочет избавиться от моего сына, которого клялась любить и в горе, и в радости.

С этой женщиной больше не о чем было разговаривать. И я ответил с сарказмом:

— Ваш сын тоже клялся, кажется.

А потом выпалил:

— Последний вопрос: вы отправляли мне открытки на праздники?

Она бросила трубку. Из этого я заключил, что она слышать не слышала про какие-то поздравительные открытки для меня. Не сказать, что мне это особенно волновало. А может, я просто убеждал себя в этом, потому что в этот момент в моей душе оборвались какие-то ниточки. Ниточки, которых, как я думал, вообще не существовало. И открытки здесь были, в общем-то, не при чем.

Я много раз представлял этот разговор. Иногда в голове звучали слова примирения. Иногда — обвинения. Но я всегда думал, что услышу хоть что-то человеческое. Наивный.

Я достал еще раз из коробки, куда складывал разные мелочи, эти самые открытки. Забавно, я только сейчас осознал, что они приходили вне зависимости от того, пил отец или нет. Они приходили всегда в срок и без обратного адреса. И отправить их мог, выходит, только один человек — мама. Мне стало так обидно за нее, потому что даже в самые тяжелые времена она старалась создавать видимость семьи и делать из людей, которые знать обо мне ничего не хотели, какое-то подобие дальних интересующихся моей жизнью родственников. Многое встало на места.

Вместо того, чтобы наконец дать ярости внутри меня выход и обрушить ее на какую-нибудь несчастную стену, я опустился на диван. Закрытые руками глаза отдыхали, а вместе с тем на мои плечи ложилась какая-то непонятная тяжесть. Безысходность и что-то близкое к смирению. Но я не из тех, кто сдается. И от осознания этого легче не стало, наоборот, я ощущение бесконечной борьбы опутывало разум, и я смог сделать только одно. Дать выход вовсе не ярости. А слезам.