Глава 40. Плохой мальчик становится хорошим?

Алекс

Саундтрек : The Rolling Stones — Mess it Up

Состоять в отношениях с Эммой оказалось довольно трудно. Дело было вовсе не в ней, она была прекрасна, и в рамках нас двоих все было вроде как хорошо. Но вот что касалось общества, которое нас окружало… К черту этот ебаный мир.

Поездка в лагерь изменила почти все. Я больше не общался с Мел и даже не считал нужным с ней обсудить этот момент: мы просто разорвали все отношения после ее выходки. Сэм и Эйден в первые дни заваливали меня кучей вопросов, но смысл был один: не сошел ли я с ума и что я нашел в этой ботанке. После такого отношения ко мне и к Эмме я всерьез задумался: друзья ли мы с ними вообще. Но самой неприятной в этом во всем была часть, где Эмму откровенно обзывали шлюхой. И это делали преимущественно девушки. Я со своей стороны, как мог, препятствовал этому, но исключить разговоры вообще было практически невозможно.

Эмма, к слову, держалась молодцом. Я знал, что она сильная и верил в то, что со временем все уляжется. Но в то же время я понимал, что она никогда не оказалась бы в такой ситуации, все случилось из-за меня, и теперь быть Королем школы как будто бы уже не казалось чем-то привлекательным. Мне хотелось сейчас быть простым парнем, который не привлекает к своей персоне столько внимания. В последнее время мне часто этого хотелось.

Я думал, что достаточно просто припугнуть сплетников, но искоренить сплетни совсем было невозможно. Сказанные однажды слова не вернешь назад, они не уходят в никуда. Каждый слух цеплялся к новому слушателю как паразит, а потом прорастал в нем, многократно усиливаясь и обретая новые подробности, а потом передавался дальше. Вся наша школа болела этой болезнью. И когда это кончится — я не знал. Нужно было только ждать, но я никогда не умел этого делать.

Мы с Эммой старались жить своей обычной жизнью, как бы смешно это ни звучало сейчас. Я вне уроков ходил в альпклуб и тренировался, готовился к экзаменам, и Эмма все так же была поглощена общественной работой, тренировками и тоже учебой. Мы не принимали ни одно приглашение на вечеринки: Эмма не любила такое, а я был зол на весь свет за эту несправедливость и непринятие Эммы в качестве моей пары. Возможно, открыться всему миру было не такой уж хорошей идеей. Иногда я боялся, что мы не выдержим этот натиск и давление. Несколько раз меня вызывала к себе директор Донован с явным намерением, чтобы я расстался с Эммой и «дал девочке спокойно вздохнуть и устроить свое будущее без этих слухов», но как я мог? Я желал ей всего самого хорошего, но не хотел расставаться с ней, я был уверен, что только я смогу ее защитить. И, даже если сейчас сделать вид, что мы расстались и вернуть все на круги своя, то это точно сделает ей еще хуже. Правильного решения не было. Просто в этом водовороте событий были мы, которые пытались быть сильными и держаться друг за друга и за нашу собственную правду.

Но несмотря на все это, с Эммой я действительно становился другим человеком. Я понял, что открытость — это не слабость, если ты открываешься правильным людям. Благодаря общению с ней, ее советам, которые разительно отличались от советов Эйдена или Сэма, и уж тем более, Мел, я даже, как мне казалось, лучше узнавал самого себя. Я теперь не был барахтающимся в невесомости и строящим из себя крутого парнем, я задавал себе правильные вопросы, а это помогало понять, куда двигаться дальше. Я создавал для себя какое-то подобие опоры и принципов.

Первое обещание, которое я дал себе и Эмме — перестать пить. Алкоголь заставлял меня забывать, что вообще происходило в моей жизни. И с одной стороны, я был рад этому, потому что на некоторое время это лишало меня возможности чувствовать то, что я чувствовать не хотел. Но с другой, как сказала Эмма, это убивало во мне человека, потому что нас формируют все эмоции, которые мы испытываем. «И, чтобы справляться со сложными жизненными ситуациями, нужно их проживать, а не пропивать. Проживать каждую эмоцию, потому что иногда самая ненавистная из них принесет в итоге исцеление». Это было немного похоже на сеанс психотерапевта, наверное, но я решил попробовать. Потому что из всех разов, когда я напивался, не выходило ничего хорошего. А, ну и это было одним из условий наших отношений.

Эмма, эта хрупкая девушка, была для меня опорой и примером. Она отвлекала меня от плохих мыслей и проблем дома, иногда мне казалось, что она одна тянет нас к свету. А когда мы были вдвоем, не существовало ничего вокруг. В такие моменты, когда мы гуляли по городу после занятий, я думал, что с этим всем вполне можно справиться, если мы будем держаться друг друга.

Я брал нам кофе, снег летел в лицо, пока мы шли к нашему парку недалеко от школы. Там я очищал скамейку только для себя, а потом она смущенно садилась мне на колени, и я прижимал ее к себе в надежде согреть не только ее ноги, но и ее душу. И мы разговаривали. Много.

В один из таких вечеров я спросил у нее, чем ее привлекает общественная деятельность. И ее ответ был настолько же прост, насколько и удивителен для меня.

— Я считаю, каждый человек полезен миру. Сейчас я могу нести эту пользу через организацию мероприятий, которые создают настроение и делают жизнь в школе чуточку легче. Я вижу в этом смысл. И я занимаюсь этим не только ради пользы кому-то, я прежде всего сама получаю удовольствие от процесса. Потому что иначе — это все не имеет смысла.

Над ее ответом я долго думал, раскладывая по полочкам то, что было намешано в моей голове и с силой заложено туда отцом. Это вообще не вязалось с его жизненными установками, в которых правили только деньги, а всему головой был бизнес. Я думаю, что альпинизм нравился отцу, но сейчас это точно значило для него больше именно как прибыльный бизнес. Эмма и мой отец были словно из разных миров. И дело не только в состоятельности. Эмма была мечтателем, человеком, который способен поменять мир и которому не чужды чувства и человеческие отношения, а мой отец — прагматиком и циником, который строил любые отношения исключительно ради своей выгоды. Я же теперь хотел сочетать в себе отчасти и то, и другое. И благодаря своей уязвимости в этот момент, Эмма пригласила меня поучаствовать в рождественском концерте от лица нашей группы, так как я один мало-мальски умел играть на гитаре. Я отнекивался сначала, но потом подумал, что это неплохой шанс начать вносить свой вклад в этот мир, созидая что-то. Так что к моей занятости в декабре добавились еще и вечерние репетиции в школе, чему, разумеется, все были очень удивлены. Любая другая пара изолировалась бы от всего, но мы не могли этого сделать. Мы просто не могли казаться слабыми.

В некотором роде мы с Эммой были неправильной парой: мы не ходили в кино, не ходили в клубы или на вечеринки, будучи загружены репетициями и тренировками. И это было так непохоже на мою прежнюю жизнь. И пока я пытался распробовать эту новую жизнь на вкус.

Мы были неправильной парой и в другом. Было все-таки то, о чем мы еще не говорили. Секс. С Эммой всё шло медленно, слишком медленно для меня. Иногда, когда мы целовались, я чувствовал, как кровь приливает к вискам, дыхание сбивается… и она отстраняется, улыбается — и всё. Я пытался гнать эти мысли, говорил себе, что она не готова. Но где-то глубоко под этим пониманием росло простое физическое желание, и вместе с ним — страх. Страх, что в потоке этих грязных сплетен она никогда не решится. Я никогда не начинал с дружбы. У меня всегда было быстро, просто, без лишних слов. С ней всё было иначе.

И поэтому я с некоторых пор вообще перестал говорить о сексе с друзьями. Обычно бахвальство занимало большую часть времени в раздевалках перед тренировками, но все, как я уже сказал, стало другим. Не уверен, что я вообще распространялся бы о близости с Эммой, даже случись у нас что-то, но сейчас… Парни, прикидывающиеся моими друзьями, по-свойски толкая меня в плечо, как-то спросили:

— Ну как там твоя отличница, бро?

Я закрыл шкафчик чуть сильнее, чем стоило, и глухо ответил:

— Всё нормально.

— Правда, что отличницы — горячие штучки? Ты уже убедился? — подлил масла Сэм.

Я промолчал. И в раздевалке тоже повисла тишина. Но в ней уже был шёпот, который я мог распознать: «Вайлдера динамят».

— Чувак, — Эйден улыбнулся, но глаза оставались холодными, — а ты уверен, что она не проводит время с этим… Макэвоем?

Я резко захлопнул дверцу шкафчика.

— Они даже не общаются, — процедил я.

— Слухи на пустом месте не появляются, — отозвался он, как будто это была истина в последней инстанции.

Я вышел из раздевалки, чувствуя, как кровь стучит в висках. Хотелось остаться тем, кто отмахнётся шуткой, но не получалось. Уже нет. Когда дело касалось Эммы, я переставал быть прежним — и это пугало и злило одновременно. И с этим нужно было что-то делать. Определенно.