21. Полетаем?
Роман Зверев
— Работу нашла?
Я провожу ладонью по разметавшимся по подушке длинным волосам, глажу, кайфуя от гладкости.
Удивительно, насколько тактильно приятным может быть человек. Женщина.
Где бы я ее ни касался, она везде на ощупь — сплошное удовольствие.
Кожа нежная, волосы шелковистые, грудь упругая, тяжелая такая. Половые губки гладкие. И внутри горячо. Тесно и невероятно приятно.
Так, надо тормознуть, а то на третий заход пойду. А она еще и от второго-то толком не отошла. Щеки до сих пор красные, и глаза блестят. Реснички влажные, от слез немного слипшиеся, красивыми острыми стрелами.
Это она в последний раз заплакала, когда кончала.
Губку прикусила, взглядом уперлась в мое лицо, словно что-то новое увидела, и задрожала, сжимая меня внутри так, что удовольствие вдвойне получил. А из глаз — слезы. Текут и в волосах на висках прячутся. И зрачки расширенные, огромные. Затягивают, разум отнимают.
Ведьма ведь, ну просто ведьма. Почему волосы не рыжие?
Все остальное присутствует, все атрибуты ведьмовские: красота ослепительная, нрав дикий, сексуальность через край прущая. Взгляд кошачий, зеленый. Только волосы остались для полноты картины.
— Работу? — она произносит это слово с таким мурлыкающим придыханием, что опять все встает, и я уже решаю наплевать на то, что хотел перерыв дать.
Какой, нахер, перерыв? Вдруг ее опять переклинит насчет меня? Нрав-то бешеный. Так что надо брать по-максимуму.
— Нет, не нашла. Пока. Вот, Саша приезжал, уговаривал вернуться…
— Вот как?
Сюрприз, мать его!
То есть, я собеседованию на работу помешал!
— И часто ты на собеседования ходишь? Так?
Она замирает, застывает под моей ладонью. Злится.
Ну, конечно, как херню нести, так это мы первые, а как ответку получать — так расстраиваемся и обижаемся. Женщины…
— Не твое дело, господин Зверев. — Чеканит она, а потом пытается приподняться, сползти с моей груди, — и вообще, вам пора.
— Не пора, — я перехватываю ее за талию, придерживаю, брыкающуюся и сопящую, а потом, подумав немного, наваливаюсь сверху, удобно располагаясь между раздвинутых стройных ножек и перехватив руки за запястья.
— Ты что себе вообразил? — шипит она, мгновенно превращаясь из ведьмочки удовлетворенной в ведьмочку неудовлетворенную. — Отпусти! Гадости он еще тут будет говорить!
— Ну а что я такого сказал? — я укладываю ее запястья над головой, приподнимаюсь, опираясь на локоть, чтоб видеть лучше. Ну и чтоб дышать могла тоже. — Ты сама сказала, что он по работе приезжал.
— Я не это говорила, я другое… А, черт! Неважно! Отпусти!
Она очень хороша в гневе. Я еще в первый раз заметил. Глаза сверкают, губы краснеют, ноздри раздуваются. Ведьма!
— Ну так что там с работой? — продолжаю я светскую беседу, хотя от ее ерзаний подо мной член окончательно встаёт и жестко требует поместить его туда, где ему очень хорошо, мокро и тесно.
Дарья Викторовна чувствует, что скоро будет совершено покушение на ее, охотно подчиняющуюся моему захватчику крепость, а потому, сложив один и один, замирает.
И взглядом пытается унизить. Сказать, что недовольна и не хочет.
Ага, кому другому это говори, ведьма. Соски вон, какие острые, чуть ли не царапают! И венка на виске колотится.
— Ничего! Назад не вернусь! — пыхтит она и, не выдерживая моего взгляда, отворачивается в сторону.
У нее маленькое аккуратное ушко, так и тянет наклониться и лизнуть. Не собираюсь отказывать себе в удовольствии.
Она вздрагивает от прикосновения моего языка, вкусно вздыхает.
Ох… Не поговорим мы, Дарья Викторовна…
— И кто такой этот Саша? М?
Прикусываю мочку.
— А-аххх… Черт…
— Не, не похож.
— Это… Ах… Это Са-а-шааа…
— Я понял, что это не Вася. Я спросил, кто он?
— Директор… Клуба…
— Ох, Дарья Викторовна… Служебный роман? Как нехорошо, как пошло…
— Да пошел ты!
Она опять дергается в моих руках, глаза дурные, сверкают.
Сколько удовольствия может эта женщина доставить, нереальное что-то!
Я наблюдаю за ее попытками вырваться, за тем, как, выгибаясь, ее грудь все сильнее трется о мою, нежная кожа раздражается, касаясь волос, соски все тверже и острее, по шее и ниже — пятна красные. Кайф.
— Ну а что, я не прав, Дарья Викторовна? — я разговариваю мирно, серьезно, обстоятельно. Не тороплюсь.
Так же и трахать буду. Все равно первый голод уже утолил, теперь смаковать только.
— Не прав! Нет! Это просто… Это все случайно! Я не хотела… Верней, не думала, то есть…
— Очень содержательно. Продолжайте.
Да, продолжай, Дарья Викторовна, особенно телом делать так, как сейчас. Так классно трешься о мой член, мне прямо нравится. Если так дальше пойдет, кончу, даже не заходя в тебя.
Я немного начинаю двигаться, вперед-назад, раскрывая ее половые губы членом и стимулируя клитор. Как-то этот вид секса называется… Не помню, черт…
Дарья Викторовна, похоже, этого вероломства с моей стороны не ожидает, потому что трясется, глаза закатывает и стонет.
И ощутимо подмахивает.
Но я пока не хочу давать ей то, чего она жаждет.
Нет уж.
Нахалка такая. Играть она со мной будет. Этим пидором дразнить. Я его, конечно, все равно проясню, но сама весть о том, что у нее любовник есть, для меня неприятна.
Хотя, чего тут такого?
Разведенная свободная женщина. Красивая до одури. Конечно есть любовник.
Был, вернее.
Теперь они все, если кто и намечался, уже были. До меня.
А после меня…
Нахер, не думать.
Я начинаю злиться, а это не лучший способ при разговоре с женщиной.
А потому решаю перейти к другим методам стимулирования.
Ведьма ахает и закатывает глаза, когда я, наконец, вгоняю в нее член. Жестко.
Она мокрая, абсолютно. И эта влажность сводит с ума. Я понимаю, что не продержусь долго, и хорошо, что она уже доведена мной до предела.
Я отпускаю ее запястья, перехватываю за затылок, смотрю в глаза.
— Теперь никого не будет, поняла, Дарья Викторовна?
— Да!
Она дышит тяжело, тянется к моим губам, просит поцелуя. Но если поцелую, то сорвусь. А я еще не все сказал.
— Только моя, поняла? Только я!
— Да! Да! Да!
Ну вот и отлично!
Теперь полетаем, ведьмочка.
Я прижимаюсь к ее ждущим губам, проникаю в рот языком и одновременно ускоряюсь, чувствуя, как трясется и скрипит кровать. Сука, отвлекает немного, надо будет заказать нормальную сюда.
Тут Дарья Викторовна сжимает меня бедрами, я крепче обнимаю, кайфуя от тесноты и трения наших тел друг о друга, не отпускаю вкусных губ.
И она дрожит, стонет мне в рот, беспорядочно царапая спину ноготками.
Хорошо летим, Дарья Викторовна.
А теперь только вверх.