Глава 10. Немного слёз твоих, слёз твоих и моей любви

Я вспомнил сотни разных мелочей,

Что ты любила, что ты любила

Когда ещё была со мной

И в этом, впрочем, нет вины ничьей

Но ты забыла, но ты забыла

Что ты тогда была другой

Батыр, “Немного слез твоих”

Артур

Я действительно знал, что Мара работает на АТВ. Увидел ее имя и фамилию в списке сотрудников новостной службы, когда изучал документы. Я мог отказаться, я действительно думал об этом, но акционеры сделали предложение, от которого невозможно отказаться. В любом случае, прошло 9 лет — достаточно, чтобы мы после большого перерыва могли нормально контактировать. Вчера я увидел, что это возможно. Она повзрослела, изменилась, в глазах нет уже того юношеского максимализма, движения стали плавными, ушла ее порывистость.

На канале у меня развязаны руки, чтобы поднять то, что на дне. И это не новости. Они как раз приносят рейтинги и рекламодателей. Вся остальная сетка трещит по швам после кризиса, когда закрылось большинство проектов, и хорошие журналисты ушли на другие каналы. Плюс — руководство хочет в эфире больше собственных сериалов. В павильоне уже снимается один, но нужен крепкий процедурал — медицинский или детективный.

Плохо, что сейчас июль и я ограничен по времени, потому что новый сезон стартует в сентябре. Времени в обрез, но идеи есть.

В 18.30 по внутреннему звонит секретарь и сообщает, что Мара Юсупова пришла с версткой.

— Пропустите, — прошу я и сажусь ровно, сцепив руки в замок на столе.

— Здравствуйте, — говорит она, войдя

— Проходи. Садись, — указываю взглядом на длинный стол. Она молча подходит и опускается на стол, положив перед собой лист с версткой и передав один экземпляр мне.

Беру его и пробегаюсь по тексту.

— Пожар в детдоме логично в топе, — констатирую, подняв на нее взгляд. Никакой суеты, никакого нервного покусывания нижней губы. Та девочка с горящими глазами исчезла.

— Да, но после предварительного слушания над Кайрат, — говорит она все также смотря в верстку.

— Есть, за что зацепиться в сюжете?

— О да. Вину она не признала, говорила, что на нее оказывают давление и в СИЗО ее якобы избили.

Она поднимает на меня глаза, а я уже удивленно дергаю бровью.

— Они дали видео с камер… в камере, — уточняет она. — Там вроде все чисто, никто ее не трогает. Но… мы же знаем, как бывает.

— Ладно, — опускаю этот момент о том, что именно мы знаем. — Сюжет?

— Да, текст я проверила, утвердила, уже сели на монтаж.

Мы обсуждаем другие сюжеты. Она говорит четко, по делу, ее комментарии исчерпывающие, голос ровный, ни секунды не дрожит.

Сейчас в работе она кажется безупречной. Как отлаженный механизм. А у меня внезапные флэшбэки красных от слез глаз, когда она приходила с третьим вариантом текста и я утверждал его, хотя мог заставить отшлифовать и в четвертый раз. Я просто знал, что она сможет. Она была талантлива и отличалась от других практиканток, но я никогда ей этого не говорил. Я требовал от нее слишком многого и не делал ей поблажек.

Девять лет я не искал встреч, не интересовался ее судьбой. Тогда все вышло из-под контроля слишком быстро. Я и сам не понял, как эта девчонка захватила все мое пространство — и рабочее, и личное. Как я, скептик и циник, стал как маньяк реагировать на ее запах, на ее смех, на эту дурацкую смесь наивности и упрямства. А потом и на тело, чувственность, неопытность.

Это было наваждение. Одурманивающее, ослепляющее. Но после него пришло лишь опустошение и горькое послевкусие. Первый и последний брак, получившийся комом. После него я зарекся жениться и решил, что больше ни одна женщина не сможет так вскружить мне голову, как это сделала в свое время Мара.

Я ушел, потому что действительно устал. От того, что наши отношения сошли на нет, от того, что она не анализировала, не думала о последствиях, а лезла на рожон, не слушая моих аргументов. Но было еще кое-что: страсть… она просто схлынула также резко, как накрыла. И когда волна ушла, как ни странно, но любви не стало.

И вот Мара снова здесь, но уже не та. Что скрывается под этой толстой кожей, которую она, очевидно, отрастила за эти годы, — неизвестно. Но на ледяном фасаде нет ни трещинки.

— По хронометражу есть риск перебора, — ее голос вернул меня в реальность. — В конце несколько коротких сюжетов. При необходимости уберем.

— Сделай так, чтобы не перебрали. Следи за этим, — отрезал я, отодвигая от себя лист.

Она молча кивает и встает из-за стола, вкладывает верстку в ежедневник, и я пользуясь паузой спрашиваю:

— Как у тебя дела, Мара?

Она не ожидала этого вопроса, а в моей голове проносится: «Зачем? К черту это. Прекрати».

Она не улыбается, прижимает блокнот к груди.

— Все хорошо. Как видишь.

— Вижу. Ты выросла.

И вдруг уголки ее губ вздрагивают, она опускает глаза и сразу же поднимает ее, усмехнувшись.

— У меня были хорошие учителя. Я выросла здесь.

Мы смотрим друг на друга секунду, две, три, четыре. Холодная. Как лезвие скальпеля. Точная, острая и абсолютно непроницаемая. Ее ответ «У меня были хорошие учителя» повис в воздухе, наполненный скрытым смыслом, который мы оба прекрасно понимали. Я был одним из этих учителей. Самый строгий. И, возможно, самый неудачный.

— Можешь идти.

Не сказав больше ни слова, она выходит из кабинета и тихо закрывает за собой дверь.

Позже, уже ближе к эфиру, я включаю плазму на стене, настроившись на прямой эфир АТВ. Выпуск начинается ровно, все идет как по маслу. Но к середине диктор Раяна Ильясова замолкает на полуслове, растерянно переводит взгляд на стол, извиняется перед зрителями и опускает глаза к бумагам.

— Черт, — цежу я и не раздумывая, беру мобильный и набираю номер Мары. Она отвечает почти мгновенно.

— У вас суфлер встал? — говорю я без предисловий, глядя на экран, где несчастная Нелли читает с листа.

— Да, — Мара собрана, не истерит. — Он снова вышел из строя. Сейчас его перезапускают.

— Это часто случается?

— Периодически. Но его всегда удавалось починить на месте.

На экране ведущая, наконец, вошла в ритм, но осадок, как говорится, остался.

— Это непрофессионально, — отрезаю я. — После эфира зайди ко мне.

— Хорошо, — отвечает она и тут же отключается.

К концу эфира ситуация выровнялась. Ровно через десять минут после завершения новостей в дверь постучали.

— Да, зайди.