Глава 37 · Шантаж

За день мир изменяется несколько раз; изменяется глубина света, краски и оттенки неба, зеленой листвы и земли…

Оттенки горя тоже меняются… Черный, черно — серый, стальной…. Сначала был шок, потом отрицание, вина, а сейчас я проходила стадию гнева. Всё то о чём писали, заумные психологи XX века…

К счастью или несчастью для всего населения города, военные действия прекратились. Бургомистр, вещавший о коварном нападении драконов на беззащитный обоз беженцев, так и не отправил дознавателей из городской Управы на место трагедии. Останки сотен людей продолжали оставаться непогребенными на Восточном тракте.

А драконы? Драконы просто отступили. Побывав на месте трагедии, генералы Вэран Ормс и Эдвард Райтон отозвали свои войска от стен осажденного города. Драконы осознали, что маги использовали на людях то же самое оружие, как и в Вейроссе. Только в Вейроссе сожгли городские укрепления и замок, а в Корсуни огромную колонну беззащитных людей…

Армия драконов покинула окрестности Корсуни, перекрыв частично Восточный тракт. Город оказался свободным, но радости это никому не доставляло…. Продовольствие заканчивалось, половина полей с урожаем выжжены, леса пусты, домашний скот давно съеден, а Городской Совет бездействует. Маги распевают «Надежду магии огня», бургомистр прячется в замке со своей семьёй. В городе закрыты торговые лавки и ремесленные мастерские, зато работает множество борделей…. Приюты переполнены, как и госпиталя, и больница, в которых не хватает лекарств и продуктов питания.

Очень сложно мне далось решение, написать письмо Агате и сообщить ей о смерти Вероны. Саломея Талбот передала мне документы Вероны Нейт, лист рождения, диплом лекаря — повитухи и патент на работу. Я решила, что эти документы, должны храниться у матери Вероны.

После отступления драконов, стало известно, что деревни Заряница, Сапрей, Карповка и Кедровый лог освобождены. Неизвестно только, что произошло с населением этих деревень? Однако я надеялась, что Агата получит моё письмо.

Было очень тяжело писать его, так как я понимала, что эта новость подорвёт здоровье пожилой травницы. Агата потеряла старшую дочь, теперь я сообщаю ей о смерти младшей…

Надеюсь, что у этой немолодой, мудрой и доброй женщины хватит душевных сил пережить это горе…

В один из дней сентября, в Академии объявилась сбежавшая Амалия Картье. Она появилась одна, без сестры. Неизвестно, что с ней произошло, но выглядела лисица просто ужасно. Худая, голодная, измученная, со следами синяков и гематом по всему телу. Она пришла в Академию поздним вечером, в старом изорванном платье, и драных башмаках. Девушка, которая помогала ей мыться, сказала, что у лисицы не было даже нижнего белья, не говоря уже о чулках или других вещах.

Амалия избегала общения, и не хотела отвечать на вопросы.

Я спросила её о том, что произошло, но она не пожелала ответить.

И тогда я решила, что не буду лезть ей в душу. Тем более мы уже не близкие подруги… Если Амалия захочет рассказать о том, что с ней произошло и попросит о помощи, я не откажу. Но и навязываться в друзья не стану…

Каждое утро, на протяжении месяца, я сломя голову бежала в дом госпожи Мортон. Я торопилась, чтобы напоить Николину свежим молоком, потому как знала, если не сделаю этого сама, то молоко выпьют Брент и Алиса. И тогда моей крошке ничего не достанется…

Бьянка Мортон и не думала устраиваться на работу, хотя жена доктора Джонаса нашла для неё место прачки и кастелянши в больнице.

Тётка Раймонда Нейта прямо заявила мне, она не для того приютила Верону и Николину, чтобы работать прачкой и стирать руки в кровь… Если я хочу, чтобы малышка Ники была под присмотром, то обязана помогать госпоже Мортон деньгами и продуктами для её детей. О том, где именно, я должна взять деньги и продукты, эта дама предпочитала не думать. Она чётко дала понять, что это исключительно моя забота….

Мое предложение, забрать Николину к себе, госпожа Мортон отвергла, сказав, что только она является родственницей девочки. У меня никаких прав на ребёнка нет. Когда я заявила, что её племянник, Раймонд Нейт, признал меня своей сестрой и дал свою фамилию, госпожа Мортон прямо сказала, что не считает меня членом своей семьи… А документ, который у меня имеется, подтверждая родство с Нейтами, может доставить мне множество неприятностей. Сестру предателя и изменника тотчас же отчислят из Академии. Я лишусь, крыши над головой, не смогу получить диплом и патент на работу. Найти работу в городе я тоже не смогу, и тогда мне одна дорога, в бордель….

Николину я могу навещать только в том случае, если буду в беспрекословно выполнять все требования Бьянки Мортон.

Алиса и Брент были постоянно голодные, сметали как саранча всё, чтобы я не принесла. Их мать была постоянно недовольна, так как считала, что я утаиваю продукты, обделяя несчастных сирот. Мне постоянно говорили о том, что детям нужно мясо, крупа, масло, сыр и фрукты, а не овощи и зелень. Тот факт, что мясо, масло и другие продукты было просто невозможно достать, даже за очень большие деньги, эту даму не волновал. А с учётом того, что и денег у меня не было, то этот вопрос отпадал сам собой…

Бьянка Мортон продала почти все вещи Вероны. Большую часть из них она обменяла на самогон. Этот факт вызывал у меня гнев и бессильную ярость, но сделать я ничего не могла. Стоило мне однажды заикнуться, что я не буду помогать женщине, которая употребляет самогон, вместо того, чтобы присматривать за детьми и вести хозяйство, на мою голову обрушились проклятия и угрозы в адрес крошки Ники. Я замолкала, и предпочитала уйти из этого дома.

Каждый раз, уходя и оставляя маленькую Николину в доме госпожи Мортон, я плакала от бессилия…. Я видела, что женщина плохо смотрит за ребёнком Вероны. Девочку частенько бросали одну, забывая переодеть и накормить. Никто не укачивал мою крошку, не пел ей колыбельных песен, не рассказывал сказок, не играл с ней. Малышка находилась в том возрасте, когда ей было необходимо эмоциональное общение и забота. Девочка недавно лишилась самого близкого человека, ей не хватало нежности и тепла. Малышка постоянно плакала, сильно похудела, практически не ходила, потому, как её постоянно держали в кроватке. Госпожа Мортон не утруждала себя прогулками с детьми. Её дети самостоятельно болтались полдня на улице. А Николину вообще вредно выводить на прогулку, так как девочка может получить солнечные ожоги или простудиться. Пару раз она выносила крошку Ники в сад и оставляла её там без присмотра, ссылаясь на то, что у неё есть дела дома. Малышка перевернула несколько горшков с растениями и порезалась. Второй раз Николина вообще упала с самодельных качелей и сильно ударилась. Я бесилась, и делала замечания Бьянке Мортон, в ответ только слышала, она сама прекрасно знает, как ухаживать за детьми. В конце концов, она мать троих детей, а я всего лишь молодая и неопытная крестьянка, который повезло учиться в Академии. Ещё неизвестно, где бы я была, если бы не протекция Раймонда Нейта…

Николина спала в комнате Алисы, однако подозреваю, что девчонка не вставала по ночам, чтобы успокоить или покачать мою малышку.

После похорон Вероны минуло более месяца…

Госпожа Мортон перестала стирать одежду и бельё Николины. Она оставляла полную корзину грязного белья, и стоило мне переступить порог дома, как она начинала жаловаться, на боль в спине, или мигрень… В таком состоянии она просто не может стирать бельё, и несчастной сиротке абсолютно нечего надеть. Я бросала все дела, шла к колодцу и набирала воды. Затем устраивала стирку… Через несколько дней стала замечать, что в корзине с грязным бельём Ники, стали появляться вещи Алисы и Брента, которые также нуждались в стирке.

Пару раз я выстирала одежду Брента и Алисы. А потом стала просто откладывать их одежду в сторону, и стирать только бельё Николины. Мой хитрый маневр не остался незамеченным, и я услышала новый список упрёков в свой адрес. Меня обвинили в лени, отсутствии воспитания и уважения к хозяйке дома.

В один из дней, я пришла в дом госпожи Мортон ранним утром, чтобы накормить и переодеть малышку Николину. Вечно голодные Брент и Алиса болтались по дому. Их мать была пьяна и находилась в невменяемом состоянии. Женщина спала в гостиной. её постояльцы, семейная парочка подозрительного вида, отирались на кухне. Николина горько плакала в своей кроватке. Я услышала её плач, едва открыв калитку ворот.

В этот момент мои нервы сдали. Я схватила ребёнка на руки, быстро умыла и переодела. Затем напоила девочку козьим молоком. Собрала грязное бельё моей крошки в корзину и забрала с собой. Оставила котелок с овощным супом для Брента и Алисы на кухне, предупредив, чтобы они поели. Я забрала Николину и ушла, дав себе слово, что больше не оставлю ребенка Вероны с алкоголичкой, не способной заботится о собственных детях.

Я принесла девочку в дом госпожи Салли. Пожилая экономка была невероятно рада, она больше месяца не видела малышку. Дело в том, что Бьянка Мортон больше не пускала на порог своего дома Саломею Талбот.

Джоанна Гилмор принесла кое-какую одежду, оставшуюся от Доротеи и детскую кроватку Девида. К концу дня у нашей девочки появилось целое приданое.

Следующие пять дней были самыми спокойными за последний месяц. Я предупредила доктора Гилмора, что больше не намерена работать в госпитале. Кто бы, чтобы не говорил, но я не вернусь туда. Моя практика окончена. Утром я занималась ребёнком, играла с малышкой, учила с ней цвета, читала прибаутки и потешки из моей прошлой жизни. Каждый день мы гуляли в парке по нескольку часов. Днём, пока Николина спала, я копалась в своих теплицах.

В перерыве готовила нехитрые блюда, стирала детское бельё, делала влажную уборку в доме. Вечером играла с девочкой, кормила и купала. Саломея Талбот блаженно улыбалась, глядя на нас, забывая о заботах, войне и пустой кладовой.

За эти несколько дней, девочка стала намного спокойней, перестала плакать, начала улыбаться и хорошо кушать. Каждый вечер, укладывая свою кроху, я качала её на руках, и сердце щемило от нежности, когда я смотрела на светлые льняные кудряшки, зевающий ротик и сонные серо-голубые глазки. Мне казалось, что нет на свете ребёнка прекрасней, чем Николина….

На шестой день мне нужно было отправиться на рынок, который недавно открылся, и постараться продать хотя бы часть лекарств и косметических средств. Также Маргарита Орвиль попросила принести для её сына желудочный травяной сбор и мазь от укусов насекомых. Я не могла отказать этой женщине, так как помнила, чем ей обязана.

На рынке мне удалось продать два травяных сбора, мазь и микстуру от кашля.

Я удачно поменяла пару кусочков мыла, шампунь на полтушки небольшого цыплёнка. Отсутствовала я практически полдня, очень устала и мечтала обнять свою малышку…

Вернувшись в Академию, я застала в доме мрачную Саломею Талбот.

Госпожа Салли сообщила, что три часа назад к ней в дом заявилась Бьянка Мортон, в сопровождении городской стражи. Эта женщина обвинила нас в том, что мы украли её маленькую племянницу сироту. Несмотря на плач малышки, госпожа Мортон забрала девочку и пригрозила, что если я ещё раз заберу крошку Ники без её разрешения, то она подаст жалобу в Городскую Управу и обвинит меня в похищении ребёнка официально. Я не родственница, и не имею никаких прав на девочку. А ещё я являюсь нищей адепткой, у которой даже нет собственной крыши над головой…

Также госпожа Мортон не постеснялась сказать, что если я хочу увидеть Николину, то обязана приносить больше продуктов и заботиться о Бренте и Алисе…

Я обессилено опустилась на стул… Сил плакать и сопротивляться обстоятельствам больше не было…

Я не знаю, как бороться с этой женщиной. Она открыто шантажирует меня, и я никак не могу разорвать этот порочный круг…

Рано поутру безмолвие, под облачным небом долго сохраняется тонко-темное освещение воздуха, но видно все хорошо. Улицы в Корсуни пустынные, окна в домах темные — всё неестественно для меня, как — будто рождение утра ты подсматриваешь…. Я еду в старой разбитой повозке доктора Гилмора, вместе с ещё пятью адептками. На облучке сидит сонная Инесс, а рядом Мэтт, зевая, управляет повозкой.

Теперь мы каждое утро ездим в леса, каждый раз удаляясь от города всё дальше и дальше.

Городской Совет Корсуни объявил, что теперь адепты должны сами зарабатывать себе на жизнь и пропитание, если хотят учиться в Академии. Как не возражал Учебный Совет, сколько бы жалоб и писем не передавали бургомистру, ответ оставался прежним. У города не было денег, чтобы содержать Академию и её адептов. Теперь деньги будут выделяться только на жалование преподавателям. А питание, книги, учебные пособия, дрова, свечи, постельное бельё, гигиенические принадлежности, форменная одежда стали заботой самих адептов.

Отныне каждый адепт должен кормить и содержать себя самостоятельно. Для меня это не стало большой новостью, так как было очевидно, что магам и бургомистру нет никакого дела до адептов Академии. Наши доблестные преподаватели маги, уже сделали своё грязное и подлое дело. Они помогли мейстеру Ярошу усовершенствовать «адское пламя». Теперь в их услугах никто не нуждался… Чтобы заткнуть им рот и избежать жалоб, преподавателем сохранили жалование. Остальные будут выживать, как могут…

Саломее Талбот также отказали в выплате жалования.

Пожилая экономка ломала голову, как она будет выживать без жалования, ведь ей некуда пойти. Более сорока лет она проработала в этой Академии, служа ей верой и правдой…

Недолго думая, госпожа Салли отказалась покидать Академию. Здесь у неё домик, небольшое хозяйство, теплица и маленький садик. Она прямо сказала мне, что если мы потуже затянем пояса, то вполне продержимся год.

Конечно же, я расстроилась, было очень обидно за госпожу Салли. С ней поступили безжалостно и несправедливо…

В довершение ко всем бедам, повариха Академии и её помощники, узнав о том, что отныне жалование платить не будут, ограбили кладовые. Под покровом ночи, она и её помощники вынесли больше половины запасов продуктов, ограбив тем самым полуголодных адептов.

В Академии начался хаос. Госпоже Салли никак не удавалось навести порядок. Учебный Совет снял с себя всякую ответственность за произошедшее.

Найти нового повара и помощников не представлялось возможным, так как платить им нечем.

В течение трёх дней девушки как могли, сами управлялись на кухне. Получалось у них неважно, готовили невкусно, некоторым адептам не хватало порций, другие спорили о том, кто будет мыть посуду…

Доктор Тремашко взяла ответственность на себя, и, собрав всех адептов во дворе, заявила о том, что всем необходимо закончить образование. А это означало, что нам всем придётся взять ответственность за свои судьбы в собственные руки. Отныне мы будем работать, учиться, держаться все вместе… И сейчас главным вопросом является наше общее выживание.

Было принято решение, что учебный год начнётся на месяц позже. Все адепты должны заняться подготовкой к зимнему периоду. Маги бытовики займутся заготовками на зиму, изготовлением свечей и светильников. Перевёртыши будут охотиться в лесу. Любая дичь будет отличным дополнением к рациону питания всех адептов Академии. Парни займутся заготовкой дров. Адептки философского и астрологического факультета возьмут на себя уборку, стирку постельного белья, дежурства в классах, работу в библиотеке, уборку территории. Лекари и повитухи отправятся в леса, и попытаются собрать всё, что может пригодиться в хозяйстве и в употреблении в пищу…

После того жуткого пожара, лес вдоль Восточного тракта стал погибать.

Нам приходилось всё дальше и дальше забираться в кущи леса, чтобы найти хоть что-то полезное… Девушки собирали всё. Грибы, ягоды, дикие яблоки и груши, травы, щавель и дикий укроп, шиповник, цветы и даже кору деревьев…

Лично мне было поручено заняться приготовлением травяных чаев и сборов, а также лекарств для лазарета.

Роль повара взяла на себя Джоанна Гилмор, ей помогала Элиза Джонас, супруги наших преподавателей. Кладовыми по-прежнему заведовала Саломея Талбот. У пожилой экономки прибавилось работы, хотя её и до этого хватало…

Каждое утро мы получали на кухне кусочек хлеба и стакан травяного чая. У особо везучих имелись термические фляжки, как у меня. Затем мы грузились в три старых повозки и отправлялись в лес. После обеда возвращались обратно. Вечером нужно было переработать дары природы.

Все прекрасно понимали, что наших скудных запасов не хватит, чтобы продержаться до весны. И хотя в Академии осталось менее двухсот адептов, всёравно прокормить их будет очень сложно…

Бабье лето затянулось в этом году до середины октября, дни стояли теплые, и у обитателей Академии хоть немного посветлело на душе. Появилась хоть какая — то надежда, что мы сможем дотянуть до весны и получить дипломы.

А тем временем лечебные учреждения города стали задыхаться от острой нехватки бесплатных рабочих рук. Адептки, покинувшие госпиталя и больницу теперь занимались сбором трав, заготовкой припасов на зиму. Больных и раненых меньше не становилось, поэтому лекарям, врачам и сиделкам необходима была помощь. Бургомистр и Городской Совет лишь раздавали обещания, выделить деньги для найма медперсонала. Но дальше обещаний, дело не сдвигалось с мёртвой точки.

В конце октября в Академию приехала жена бургомистра Мария Оккуль, и стала громко агитировать адепток с лекарского и повивального факультета вернуться на работу в госпиталя и больницу. Эта дама, разодетая в шелковое платье и бархатную накидку, сверкая брильянтами, говорила нам о бескорыстной помощи тяжелобольным, несчастным раненым храбрецам, сиротам и старикам. Также нам напомнили о христианском долге всех магичек и простых женщин по отношению к обездоленным и больным.

Я не стала молчать и ядовитым тоном посоветовала этой даме заменить шелковое платье на суконное, и отправиться работать в госпиталь. Заодно прихватить с собой жён членов Городского Совета. Мария Оккуль ни разу в жизни не слышавшая подобных слов, оторопела от такой наглости, а потом заявила, что я не достойна, быть лекарем и учиться в этой Академии.

Я знала, что эта зажравшаяся магичка была сестрой профессора Оккуля. Знала, что она пожалуется на меня в Учебный Совет и меня вызовут на ковёр…. Еще год назад я бы испугалась. А теперь мне было всеравно….

На следующий день так и случилось. Меня вызвали в кабинет сбежавшего ректора, где теперь заседал Учебный Совет. Там находились магистр Джарвис, мейстер Рош, магистр Уилкс. Возглавлял эту шайку преступников профессор Оккуль.

Брат жены бургомистра не стал разводить политесы и передал жалобу самой «уважаемой» магички города, которой осмелилась грубить простая адептка крестьянка. Мейстер Рош, как человек относительно деликатный, умеющий скрывать свои хищные намерения по отношению к адепткам простого происхождения, заметил, что за такое можно быть отчисленной из Академии.

Я церемониться не стала и ответила господам магам, что отчислить меня они не могут без адекватных причин. Я лучшая на курсе, не нарушаю дисциплину и добросовестно выполняла свои обязанности на практике. А жена бургомистра получила ответ, который заслуживала. Все остальные адептки думают точно также, только боятся сказать об этом вслух…. Пусть господа из Городского Совета и наши достопочтенные маги отправят своих жён и дочерей работать в госпитали и больницу. Академия теперь не предоставляет никаких благ своим адептам, мы сами добываем себе пропитание и одежду, поэтому ничего не должны городу и бургомистру….

Профессор Оккуль разъярился, услышав мои слова. Он кричал, что я невоспитанная крестьянка, не понимающая как нужно вести себя с родовитыми дамами и не соблюдающая правила общения с преподавателями Академии…. Возражать не стала, посоветовав магистру Уилксу последить за своей женой, которая скупает драгоценности, пока больше половины города голодает. А о приватных вечерах мейстера Роша, куда приглашены самые дорогие представительницы местных борделей, судачит весь город. Достопочтенные маги краснели и бесились, но ничего возразить не могли….

А магистру Оккулю стоит подумать о том, что экономку, работающую в Академии более сорока лет, власти города лишили жалования, тогда как господам преподавателям магам прибавили это самое жалование…. Они сидят в мягких креслах и пьют травяной чай, который собирала я, корчась от недосыпания и усталости. Хватит достопочтенным магам прятаться за спинами бесправных адептов, пора самим подать пример самопожертвования и бескорыстия….

Профессор Оккуль заявил, что я должна принести извинения его сестре и завтра же вернуться к работе в госпитале. В противном случае он ставит вопрос о моём исключении…. Я рассмеялась и заявила, что достаточно поработала в этом году. Да, еще я выкупила часть склепа рода Орвиль, где каждые две недели делаю уборку…. Говоря об этом, я в упор смотрю на побледневшего магистра Джарвиса.

Я устала бояться, устала быть доброй и честной, устала утешать себя тем, что если никак не могу изменить ситуацию, то должна принять её…. Я больше не буду молчать, и прятать голову в песок как страус. Мне магов уважать не за что, им я ничем не обязана.

Пожелав господам всего хорошего, я вышла, и на прощание хорошенько хлопнула дверью. Через несколько секунд за мной выскочил магистр Джарвис. Он сказал о том, что я должна извиниться перед женой бургомистра и Учебным Советом, а иначе буду отчислена….

Я рассмеялась и напомнила ему, что нет причин для моего отчисления. А если господа маги осмелятся это сделать, то магистр Джарвис будет очень активно ходатайствовать, чтобы меня приняли обратно. Сей джентльмен был удивлен моей речью, и старался делать вид, что не понимает меня. Тогда я пояснила:

— Если меня отчислят, то в тот же час я пойду и брошусь в ноги Главному Архону Корсуни и буду молить простить мои грехи. Ведь я позволила похоронить в склепе благочестивого рода Орвиль блудницу и незаконнорожденных ублюдков недостойной женщины! Как думаете, как отреагирует Главный Архон? Он заставит выкопать останки грешников и похоронить в лесу, или сжечь их еще раз и развеять прах по ветру?

Разумеется, я блефовала. Никогда бы не смогла совершить такой кощунственный поступок по отношению к усопшим. Однако, магистру Джарвису знать об этом не обязательно….

Маг бледнел, краснел, а затем жутко разозлился…. Кричал, что мне никто не поверит. Я спятила после смерти Вероны Нейт и тяжелых условий жизни. А я продолжала:

— А потом я пойду в ваш дом, достопочтенный магистр Джарвис и признаюсь вашей жене, что помогала скрывать вашу измену и поставляла лекарства вашей любовнице и незаконнорожденным детям. То же самое я расскажу её брату, вашему коллеге, магистру Уилксу. Посмотрим, сможете ли вы после этого сохранить свой титул, место в Академии и брак с богатой магичкой?

— Мне поверят, потому что есть свидетели. Саломея Талбот, мои подруги, которым я рассказывала о связи Розы Саттон с вами. Бьянка Мортон, сын которой учился в одном классе с вашим Виктором. На случай если со мной что — то произойдет, я написала три письма, адресованных бургомистру, Главному Архону, и магистру Уилксу.

Магистр Джарвис побледнел, зато перестал угрожать мне…

— Советую вернуться к своим коллегам и похлопотать за меня…. Можете сказать, что невоспитанная крестьянка потеряла разум от тяжелых условий жизни, недоедания, потери близких, или из-за того, что знает о вашей погибшей любовнице и детях. А преподаватели обязаны жалеть адептов, не так ли? Придумайте что угодно, я не буду против…. Тем более это в ваших же интересах….

Я недобро усмехнулась и ушла, оставив потрясенного мага стоять в рекреации, под дверями кабинета….

Я больше не была наивной, доброжелательной и осторожной девушкой из деревни. Моё сердце облачилось в ледяной панцирь. И отныне меня не испугают угрозы магов и недовольство богатых магичек. Что еще они могут мне сделать, после того, что я уже пережила……

После последнего скандала, я старалась избегать общения с Бьянкой Мортон. Первые дни я приносила еду только для Николины, козье молоко и кашу, немного тушеных овощей, или тёртое яблоко. Но уже через два дня стало понятно, что большая часть этой нехитрой еды достаётся Алисе и Бренту. На четвёртый день госпожа Мортон закатила мне истерику. Она кричала, истерично рыдала, потом угрожала, что если я не буду материально помогать, то она сдаст крошку Ники в приют. А зачем сообщит в Городскую Управу, что у предателя Раймонда Нейта имеется названная сестрица. И меня такую мерзавку, тотчас же вышвырнут из Академии. Я лишусь своих теплиц, и тёплой постели в доме экономки…

Моя жизнь стала напоминать дешёвый водевиль… Но хуже всего то, что я не знала, как покончить с этим?

На смену гневу и депрессии, пришла злость…. Я злилась на Бьянку Мортон за её жадность, лень и подлый, бесконечный шантаж. Я злилась на Верону, за то, что она поступила так безответственно, что оставила дочь, а сама ушла с колонной беженцев и погибла в «адском пламени». Я злилась на Раймонда Нейта, за то, что он поставил свои принципы, выше, чем любовь к жене и дочери. Он поставил безопасность драконесс выше, чем безопасность своей семьи.

Я злилась на Проведение и Божью волю… Зачем мне подарили новую жизнь, если она полна лишений, горя, подлости и потерь? Я потеряла всех близких людей. Зачем мне такая жизнь?

Каждый раз я всё дальше и дальше уходила в леса, стараясь держаться от других адепток как можно дальше. Однажды я едва не свалилась в пропасть, на следующий день зашла в болото и едва не увязла в трясине. Мэтт и Инесс с трудом меня вытащили. Страха я не испытывала, как и боли…

Разумеется, Саломее Талбот сообщили о моём недостойном поведении и нахальстве по отношению к членам Учебного Совета. Очевидно, взрослые дяденьки маги, решили пожаловаться на вредную девчонку…

Пожилая экономка решила меня пристыдить, напомнив о том, что я являюсь простой адепткой. Мне нельзя наживать себе врагов, особенно среди магов преподавателей…

Я ответила лишь, что высказала своё мнение и защищалась от нападок профессора Оккуля.

Госпожа Салли возразила, что магистр Джарвис может попытаться избавиться от меня, как от ненужного свидетеля его грехов.

Я ответила, что если он захочет избавиться от меня, то его ожидает неприятный сюрприз. Я написала несколько писем для членов Городского Совета и Главного Архона. А ещё я заранее расскажу всем адептам Академии о тайной семье магистра Джарвиса, и о том, что я помогла похоронить их в крипте рода Орвиль.

Я и правда больше не боюсь магов. После того, что я пережила, побывав в «адском пламени», и увидев то, что произошло с людьми, которым не удалось выбраться оттуда живыми, мне больше ничего не страшно.

Госпожа Салли внимательно выслушала меня. А затем поведала свою историю…

Саломея Генриетта Поллет была дочерью богатого купца из Санлиса. В своё время её отец начинал помощником в галантерейной лавке. За сорок лет мужчина раскрутил своё дело, до небольшой империи. В общей сложности, семья госпожи Салли владела пятнадцатью магазинами по всей Большой Гардарике, множеством складов, двумя торговыми кораблями. У младшей дочери было три старших брата. Мать девушки готовила её к ведению домашнего хозяйства, а также роли жены и будущей матери.

Старший брат должен был унаследовать дело отца. Средний брат занимался развозом товаров и подсчётом доходов. И только младший болтался как неприкаянный. Улисс постоянно вздыхал, что отец его обделяет, не давая раскрыть свой талант в торговле.

В тот год, один из кораблей отца пришёл в гавань Санлиса позже обычного. Половина команды корабля была больна. Старшие братья Саломеи первыми поднялись на борт, чтобы проверить и осмотреть товар…

Оба старших брата сгорели от фризской лихорадки в течение недели…. Почти вся команда того корабля вымерла от лихорадки. Сам корабль сожгли в открытом море, товар уничтожили. Семья потеряла двух старших наследников. Родители девушки были безутешны. Через полгода отец стал готовить младшего сына к передаче своих торговых дел. Улисс умудрился за год наделать долгов, и разорить два магазина. Отец пришёл в ярость, и заявил, что сам погонит обоз с товаром на юг. Мать девушки понимала, что здоровье её мужа подорвано. Она боялась отпускать его в дальнее путешествие одного. Сама Саломея не хотела оставаться дома в одиночестве. В итоге вся семья поехала сопровождать обоз с товаром тканей и галантереи на юг Империи.

Через три дня, после того как лошади пересекли границу Южного тракта, на обоз напали разбойники-перевёртыши. Отца убили первого, охрану тоже перебили. Саломею изнасиловали несколько перевёртышей на глазах у её матери. Улисс стоял в стороне и торговался с предводителем разбойников за свою жалкую жизнь. И ему удалось договориться…

Его отпустили, а его мать и сестру увезли в разбойничий лагерь на болотах. Через несколько дней Саломея попыталась сбежать вместе с матерью. Их поймали, и тогда женщина набросилась на разбойников, выхватив оружие и приказав, дочери бежать.

Девушка бросилась бежать, а её мать через пару минут безжалостно растерзали…

Голос госпожи Салли смолк… Прошло семьдесят лет, но она до сих пор помнила тот день…

— Я шла по лесам трое суток, пробираясь болотами, прячась от перевертышей, пока не дошла до пограничной крепости Дижон. Меня приютили добрые люди, потом все думали, что я лишусь рассудка… Вот тут-то я и встретила доктора Талбота, моего будущего мужа. Он лечил меня… Да, да, семьдесят лет минуло с тех пор, но с той минуты я уже никогда не боялась никого и ничего, потому что самое страшное, что могло случиться со мной, уже случилось.

— И то, что я больше никогда не знала страха, принесло мне в жизни много бед. Богиня — мать предназначила женщине быть скромным, трудолюбивым и добрым существом, а если женщина ничего не боится, в этом есть что-то противное природе… Нужно сохранить в себе способность чего-то бояться, Элен. Так же, как способность любить….

Неожиданно на улицах и площадях города появились листовки. В них говорилось о предательстве магов по отношению к горожанам Корсуни. Авторы писали о подкупе продажных чиновников Городского Совета, их жёнах, скупающих предметы роскоши и искусства в обмен на крупу и муку.

Через пару дней появились новые листовки. В них был написан весёлый памфлет, который воспевал убожество людей, соглашающихся служить магам, и подчиняющимся бургомистру. Самого бургомистра изобразили в виде жалкой дворняги, лижущей пятки рыжей сочной красотке. Разумеется, её образ был скопирован с Марии Оккуль, жены бургомистра.

Затем появились листовки, которые рассказывали о применении адского пламени, изобретении мейстера Яроша.

Никто не знал, откуда появляется эти листовки, и кто их распространяет…

Затем в монастырь и храмы потянулись люди, кающиеся священнослужителям в том, что скрыли информацию о том, кому они обязаны своим спасением на Восточном тракте из адского пламени…

Последние листовки содержали информацию о том, что драконы разрешают мирным жителям Корсуни покинуть город и перебраться в Вейроссу, или Итову.

В конце октября Саломея Талбот и Джоанна Гилмор объединились общей идеей поехать по деревням, чтобы выменять вещи на продукты. Жена доктора Гилмора решила пожертвовать последним сурдекским фарфором, который ей много лет назад подарили на свадьбу.

Госпожа Салли выпотрошила половину сундука драконесс. Она решила обменять две пары шёлковых туфель, три платья, веера, вуали и дорогое вышитое покрывало на муку.

Я добавила к этому богатству мыло, лосьон для лица, шампунь, пару баночек мазей для суставов, несколько обезболивающих пластырей, микстур и травяных сборов…

На следующий день женщины взяли повозку доктора Гилмора, и в сопровождении Мэтта уехали в деревню Кедровый лог. Мы молились, чтобы женщины благополучно вернулись обратно, не напоровшись по дороге на Одичалых или голодающих дезертиров….

Вернулись наши дамы только на следующий день, сообщив, что поездка была не очень удачной, и женщинам удалось выменять только немного ржаной муки, и овсяной крупы. Это и понятно…. Деревенские жители не будут отдавать продукты, выращенные собственным трудом, чтобы носить атласное платье или менять на шёлковые туфли, которые некуда надеть. Сало и мука спасут жизнь зимой, в отличие от сурдегского фарфора….

Холодные порывы ветра срывают последние желтые и коричневые листья и кружат их в диком танце. Налетают низкие тучи, и идет мелкий дождь, от которого нет спасения. Дожди идут всю последнюю неделю….

В городе практически закончилось продовольствие. За последние два месяца не пришло ни одного обоза с зерном. Жителям города реально грозила голодная смерть зимой….

И, конечно же, меня не исключили из Академии. Магистр Джарвис этого не допустил. Я по прежнему училась, дважды в неделю проходила практику в городской больнице. Преподаватели маги смотрели с презрением, а мне было решительно на это наплевать….

От Агаты не было никаких вестей уже более трёх месяцев….

Госпожа Мортон медленно, но верно спивалась, не забывая при этом меня шантажировать привязанностью к малышке Николине….

Алиса и Брент ходили в истрёпанной одежде, пропуская занятия в школе. Их матери не было до этого никакого дела. Лишь бы я приносила продукты….

В Академии появилась охрана. Мрачные мужчины с бандитскими физиономиями. Странно, Учебный Совет не мог найти деньги, чтобы платить жалование экономке, зато нашли средства оплачивать услуги охранников. Более того один из охранников всегда сопровождал адептов лекарских факультетов в городе, неважно куда они шли, на рынок, в госпиталь или больницу. Охранник, держась чуть в стороне, всегда тенью следовал за нами. Даже сегодня, когда мы с Мэттом и Инесс пошли в больницу после лекций. Поймав мой недоумённый взгляд, Мэтт пояснил:

— Учебный Совет боится, что выпускники подадутся в бега и уйдут на службу к драконам. В армии драконов лекарям хорошо платят, плюс обеспечение дают. Вот и не хотят господа маги, чтобы их адепты сбежали на службу к драконам….

Презрение населения города по отношению к магам, наконец, перевесило глупое преклонение…

В последнее воскресенье октября Главный Архон запретил Марии Оккуль и женам членов Городского Совета переступать порог храма, до тех пор, пока их мужья не принесут заверения о том, что они не имеют никакого отношения к использованию «адского пламени» на артефакте правды…

Почти месяц продолжалось это противостояние. Однако никто не торопился заверять священнослужителей в своей невиновности. Люди роптали, Главный Архон был неприступен в своём решении… Апогеем стало следующее происшествие…

Неделю назад карету профессора Оккуля и магистра Уилкса озлобленные горожане закидали камнями. В карете ехали жёны и дети достопочтенных магов. Их едва не разорвала разъярённая голодная толпа… После этого семья магистра Уилкса, скрытно ночью покинула город…

В тот день я возвращалась из больницы, которая больше не носила имени её основательницы Кристины Лотарь….

День выдался очень тяжёлым. Очень много больных и просто истощённых взрослых и детей. В больнице не хватало коек и белья, пациентов укладывали прямо на соломенные тюфяки, лежащие на полу в коридорах и лестничных пролётах.

Персонала не хватало, лекари не успевали осматривать всех больных. В детском отделении катастрофически не хватало лекарств. Сиделки не успевали стирать бельё, мыть маленьких пациентов и переодевать их. Было много случаев, когда родители приводили ребёнка в больницу и специально сообщали чужое имя, а затем просто уходили, оставляя своё дитя на милость судьбы. Больше эти люди не возвращались, надеясь, что в больнице их ребенка вылечат, и будут кормить. А затем передадут в городской приют.

Вот только кормили в больнице еще хуже, чем в Академии. Два городских приюта были переполнены и уже не принимали детей.

Приют при Урдольском монастыре тоже был переполнен. Монахи не успевали следить за детьми и подростками. Старшие отбирали и без того скудную еду у младших, обрекая малышей на голод…

Сегодня мне пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить одну горожанку забрать двоих детей домой. Женщина действительно хотела оставить малышей в больнице, так как их нечем было кормить. Она плакала от усталости и бессилия, а вместе с ней от страха горько рыдали испуганные мальчишки…

Это душераздирающая сцена до сих пор стоит перед моими глазами…

Я шла по Центральной площади, когда услышала крики людей, призывающих поймать вора. Мне наперерез бежала лохматая девочка в грязной одежде. За ней бежали двое мужчин, размахивая палками и горланя во всю глотку.

Не знаю, чем я думала, но я схватила девчонку за руку и рванула со всех ног в соседний переулок. Нельзя было допустить, чтобы юную воровку поймали. Её бы попросту покалечили. А в больнице и без неё хватает больных детей.

Мы трижды сворачивали в угловые переулки, пока не оказались под мостом.

Я с трудом отдышалась, отпустив руку замарашки. Девчонка уселась прямо на землю и вынув из кармана старого, грязного платья ржаную булочку, жадно вгрызлась в неё зубами.

Теперь понятно, что она украла… Простая ржаная булочка, цена которой меньше медяка стала недоступной радостью для простых людей.

Я стояла и смотрела, как это юная замарашка жадно жуёт булочку и слёзы текли по моему лицу…

И это не были слёзы жалости или сожаления… Потому что эта девочка, не нуждалась в моей жалости. Я не оправдываю её поступок. Но эта замарашка сама боролась за свою жизнь, пойдя на воровство. Она рисковала здоровьем, прекрасно понимая, что её могут покалечить, или даже убить…

Это были спасительные слёзы… Они как будто сорвали корку льда с моего израненного сердца… Я плакала и чувствовала облегчение… Моё сердце кровоточило и плакало, но впервые за три месяца оно начало биться по-настоящему…

Девчонка, прожевав булочку, откидывает назад свои грязные рыжие волосы и подозрительно смотрит на меня. А я застываю на месте…

На меня смотрит лицо юной Вероны Нейт. И у этой девочки серо — голубые глаза Агаты Краузе….

— Как тебя зовут? — хриплым от волнения голосом, спрашиваю я.

— Агнес…