Глава 12

Через два дня у меня разболелась голова.

Подташнивало. У меня редко бывает мигрень, но уж если она приходит, то наступает конец света. Утром я проснулась с пульсирующей болью за глазом, и она лишь стала сильнее, пока я везла мальчиков в школу. Я должна была понять, что происходит. Когда я парковалась возле работы, на экране телефона высветилось сообщение о звонке с заблокированного номера. Головная боль усилилась.

Чертова Анита. Уверена, это она звонила.

После общения с нею у меня всегда болит голова, но ее последний визит и сегодняшний телефонный звонок… усугубили мое состояние. Меня тошнило, голова просто раскалывалась от боли.

Каким-то чудом я дотянула до конца рабочего дня. Благодаря таблеткам от мигрени, которые держала в комнате отдыха, и кофе меня не стошнило, и я даже не заползла под столик. Хотя во время стрижки мои руки тряслись. Удивительно, как я ухитрилась не порезаться.

Мой телефон звонил еще дважды. Первый раз на экране высветилось имя Трипа, второй раз – Далласа. Сейчас не хотелось вникать в бейсбольные дела, и я оба раза не ответила. Сегодня была моя очередь забирать мальчиков из школы. Мне можно было не смотреться в зеркало, причина боли – мигрень – наверняка отчетливо читалась на лице.

В машине мальчики вели себя как шелковые и внимательно смотрели на меня. Они наверняка поняли, что я плохо себя чувствую, однако смолчали. И вишенка на тортике: когда мы зашли в дом, Джош предложил приготовить перекус, чтобы мне не пришлось напрягаться.

Я лишь поблагодарила его и взъерошила ему волосы.

Мальчики и Мак отправились играть на задний двор. Одновременно с этим наконец-то подействовала очередная таблетка, которую я приняла, и льющийся в окна солнечный свет уже не вызывал у меня ощущения, будто я умираю.

Кто-то постучал в дверь, и я слегка удивилась. Родители редко приезжали без предупреждения, а Ларсены тем более. Из друзей вообще никто не стал бы появляться у меня под дверью, не убедившись, что я точно дома. Да и вряд ли кто-то из них знал мой новый адрес.

Я посмотрела в глазок и удивилась еще сильнее, увидев знакомое лицо вместо девочки-герлскаута, предлагающей купить печенье, или Свидетелей Иеговы.

Я открыла дверь и произнесла нерешительно и слабо:

– Привет.

Когда я смотрела в глазок, у Далласа было довольно приятное выражение лица, но как только он меня увидел, сразу нахмурился.

– Что с тобой?

Неужели я настолько плохо выгляжу, что даже малознакомый человек сразу понял – что-то не так.

– Плохо себя чувствую.

Он нахмурился еще сильнее и окинул меня внимательным взглядом с головы до ног, точно желая убедиться, что моя болезнь не заразна.

– Ты плохо выглядишь.

Я что, должна выглядеть как королева красоты, когда мое глазное яблоко так и хочет выпрыгнуть из глазницы?

– Мигрень?

Я чуть не кивнула, однако вовремя вспомнила, что мне от этого лишь станет хуже.

– Угу. Это нечасто случается, но уж если началось…

Зачем я ему это говорю? И почему он здесь?

– Тебе что-то нужно? – резче, чем намеревалась, спросила я.

Он проигнорировал и мой вопрос, и мой тон.

– Когда ты в последний раз ела?

Я пожала плечами. По крайней мере, я так подумала.

– Несколько часов назад.

– Ты уже приготовила ужин?

– Нет.

Откровенно говоря, я подумывала попросить Джоша заказать еду по телефону. Мне не хотелось даже разогревать замороженную лазанью в духовке.

Даллас оглянулся через плечо, затем неуверенно посмотрел на меня и на миг стиснул зубы. Выдохнул через нос и кивнул, скорее своим мыслям, чем мне. Он передернул плечами и посмотрел мне в глаза.

– Я закрою дверь. Иди приляг. Я позабочусь об ужине, – скомандовал он, будто я была для него не просто приятельницей, с которой он несколько раз тусовался.

Зачем ему это? Я слабо качнула головой, но и этого оказалось достаточно, чтобы к горлу подступила желчь. Пришлось глубоко вздохнуть.

– Ты не обязан это делать.

– Но мне хочется, – заявил он, продолжая пристально смотреть мне в глаза.

Он снова использует против меня мои же приемы?

Я сглотнула.

– Извини. Спасибо за предложение, но мы сами справимся. Тебе что-то нужно сейчас или спишемся позже?

Когда это Даллас приходил ко мне, чтобы наедине обсудить дела «Торнадо»? Да никогда. Однако что еще могло привести его сюда?

Надо отдать ему должное, он всего лишь запрокинул голову и глубоко вздохнул, а потом снова перевел внимание на меня. Смотрел терпеливо и невесело.

– Ты всегда такая упрямая?

Я бы прищурилась, если бы это движение не усиливало боль. Так что сказала ему правду, скопировав выражение его глаз:

– Да. А тебя и в самом деле зовут Даллас?

– Да. – Он удивленно приподнял темную густую бровь.

– Почему родители тебя так назвали? – поинтересовалась я, хотя это вызвало очередной приступ тошноты.

Бровь поднялась еще выше.

– Отец проиграл пари в футбольном матче. Ему пришлось выбирать: назвать меня Далласом или Ковбоем. – Он тут же сменил тему, вернувшись к первоначальной просьбе: – Позволь помочь тебе.

Я бы тоже выбрала имя Даллас. Отбросив эту мысль, слабо махнула рукой.

– Ты уже достаточно сделал. Я не собираюсь пользоваться твоей добротой или пересекать определенную черту в наших отношениях. Мы справимся сами, – прошептала я, закрыв один глаз, когда боль усилилась.

Даллас смерил меня задумчивым взглядом, но сейчас мне было наплевать на это.

– Я уже понял, что ты не собираешься меня клеить, ни сейчас, ни потом, – произнес сосед так тихо, что я едва расслышала. – Давай больше не будем к этому возвращаться, ладно? Я здесь. Ты плохо себя чувствуешь. Позволь помочь.

Я закрыла оба глаза и нахмурилась, желая, чтобы этот разговор поскорее закончился.

Он вздохнул:

– Я знаю, каково матери-одиночке слечь с мигренью. Можешь позвонить моей маме и убедиться, что я тебя не обманываю.

У меня не было ни желания, ни сил проверять его слова. Я открыла глаза. Кто стал бы в подобном случае ссылаться на свою мать?

Он посмотрел на меня так, будто мысленно выдохнул с облегчением.

– Сфотографируй мое водительское удостоверение и отошли его кому-нибудь, если тебе от этого станет легче, – спокойно предложил он.

Я не считала соседа извращенцем. Совершенно. В основном меня беспокоило, что это может изменить наши отношения. Хорошо, если он наконец понял, что я не пытаюсь залезть ему в штаны. Потому что это правда. Да, у него привлекательное лицо и еще более привлекательное тело, но таких мужчин полно.

– Я могу заказать доставку пиццы и какое-то время посидеть с твоими детьми. – Он поднял брови, не дождавшись благодарных возгласов.

– Это… – Я начала было говорить, но Даллас меня перебил.

– Послушай, я пришел к тебе домой, потому что мы собрались уменьшить количество матчей и тренировок. Я звонил тебе, только ты не отвечала и не перезвонила.

Матчи. Черт. Прямо сейчас плевать я хотела на бейсбол, мне даже жить не хочется. Все, о чем я думаю, – «пицца» и «посидеть с детьми». На меня снова нахлынула тошнота и боль.

– Хорошо.

Мне было так плохо, что я сдалась. Посмотрела на соседа внимательно и пошла в гостиную как послушный щенок. Даллас последовал за мной. Я направилась к дивану, думая о том, что в моем доме сейчас находится малознакомый мужчина, который позаботится об ужине для мальчиков.

Не совершаю ли я ошибку?

Я наблюдала с дивана, как сосед вышел в заднюю дверь, услышала его приглушенный голос, но слов разобрать не смогла.

Когда сосед не вернулся через двадцать минут, я села и посмотрела через кухонную дверь на задний двор. Джош, Луи и Даллас стояли футах в пятнадцати друг от друга, образовывая треугольник. Мак лежал на траве и лениво наблюдал за ними. Когда Даллас подал Джошу бейсбольный мяч, я с улыбкой легла на диван, мысленно молясь, чтобы мигрень побыстрее прошла.

Вскоре по настенным часам я поняла, что прошло еще двадцать минут. Еще через десять минут дверь открылась, и я услышала голоса Джоша и Луи, которые о чем-то спорили. Даллас вошел за ними. И как только кухонная дверь закрылась, раздался стук со стороны крыльца.

– Я открою, – сказал сосед.

Проходя мимо Луи, он взъерошил ему волосы, и направился к двери, обогнув телевизор.

– Он заказал пиццу, – заявил Джош, плюхнувшись на кресло, стоявшее перпендикулярно моему дивану. – С двойной порцией мяса.

У меня не было сил даже для того, чтобы показать ему язык. Черт, сейчас мне больше всего хотелось уйти в свою спальню, но я не собиралась оставлять Джоша и Луи наедине с малознакомым мужчиной. Родители ни за что не должны узнать об этом.

– Не понимаю, почему ты не любишь ананас, – сказала я.

– В пицце? – Он и его брат произнесли это одновременно, как всегда, когда мы спорили о начинке в пицце. – Отстой!

– Отстой – это выражения ваших лиц.

Видимо, не так уж и плохо я себя чувствую, раз умудряюсь спорить с ними.

– Нет, только у Джоша, – возразил Луи, и я фыркнула.

Он был еще слишком юн для подобных язвительных замечаний, однако порой ему удается меня удивить. И мне это нравится.

Разумеется, Джош пихнул Луи локтем, и тот ответил брату тем же. Даллас закрыл дверь и внес в комнату три коробки. Снизу была самая большая, а самая маленькая венчала пирамиду. Он поставил их на журнальный столик и жестом указал на них мальчикам.

– Джентльмены, у вас найдутся тарелки и салфетки?

Луи кивнул и пошел на кухню. К тому времени как он вернулся со стопкой одноразовых тарелок и рулоном бумажных полотенец, Даллас уже успел открыть коробки с пиццей. Самая большая была с мясной пиццей размера XXL, а в средней оказалась пицца с ананасами – судя по всему, мальчики успели ему сказать, что мне нравится. В последней коробке лежали куриные крылышки.

Сосед, не спрашивая, оторвал два небольших куска от разных пицц и положил на тарелку, которую дал ему Луи, и вручил мне.

– Сначала дамы.

– Спасибо, – произнесла я слабым голосом. Ненавижу быть слабой.

– Луи, что ты будешь? – спросил Даллас моего младшенького.

Тот указал на мясную пиццу, затем ткнул пальцем в острые крылышки.

– Одно.

Я подняла палец и недовольно прищурилась, и он добавил:

– Пожалуйста.

В ответ на это Даллас удивленно поднял бровь, но оторвал кусок пиццы и положил на тарелку. Его рука зависла над коробкой с крылышками, и он спросил:

– Они острые. Ты сможешь их съесть?

За ответ Луи я могу винить лишь себя – потому что он сказал то, что я не раз произносила при нем.

– Я мексиканец, так что да.

Каре-зеленые глаза удивленно посмотрели на меня.

– Ладно, приятель. Как скажешь.

Он выбрал, наверное, самое маленькое крылышко и положил на тарелку с пиццей.

– Джош, а ты что будешь?

Три минуты спустя все мы сидели вокруг стола, набивая рот пиццей и мясом. Похоже, в сыре содержится какой-то волшебный ингредиент, обладающий целительными свойствами – моя головная боль прошла хотя бы на то время, пока я ела. Джош умял три кусочка пиццы и два крылышка, затем лег на пол и застонал от обжорства. Луи не был любителем поесть, но он съел достаточно из того, что лежало у него на тарелке. Не знаю, сколько съел Даллас, скорее всего, много. Потому что вся заказанная им еда пропала. У соседа даже живот не вздулся.

Бывают же такие везунчики.

– Голова уже меньше болит? – спросил он, сидя на полу у журнального столики, напротив телевизора.

Одной рукой Даллас опирался о пол, и вид у него был расслабленный и довольный, какой может обеспечить только пицца.

– Лучше, чем до еды, – я улыбнулась и помахала в воздухе рукой. – Спасибо. Сколько я тебе должна?

– Нисколько, – твердо ответил он.

Я знала, когда сражаться бесполезно, а когда есть возможность победить. Сейчас я решила не тратить силы зря. К тому же мне совсем не хотелось спорить. Я отплачу ему позже.

– Тогда еще раз спасибо.

Прежде чем я успела напомнить мальчикам о манерах, как они по очереди произнесли:

– Спасибо, мистер Даллас.

Меня переполнило чувство глупой гордости.

Сосед посмотрел на них и напомнил:

– Я ведь сказал, что вы можете звать меня просто Даллас.

* * *

– Мистер Даллас хороший, – несколько часов спустя сказал Луи, забираясь в постель.

– Да? – Я села на край кровати. Голова уже болела не так сильно, по крайней мере, я хотя бы могла разговаривать.

– Ага. – Малыш повозился и натянул простыню до подбородка. – Джош перекинул мяч через забор, а он даже не рассердился. Сказал, чтоб Джош не извинялся, ведь он не сделал чего плохого.

– Нужно говорить «ничего плохого», Луи. Но все равно очень мило, что он так сказал. – С возрастом я поняла, мне все больше и больше начинает нравиться в людях терпение и доброта. Когда я была моложе – и гораздо глупее, – то залипала на горячих парней с крутыми тачками. Теперь меня интересует кредитная история, трудовой стаж и личностные качества, а это, увы, за ужином и выпивкой не выведаешь.

– Он сказал, у нас кошмарный забор и его стоит починить.

Я кивнула, добавив забор к списку десятка других вещей, которые однажды нужно отремонтировать.

– Я знаю.

–Ты скажешь об этом abuelito?

– Дедушке? – Я подмигнула Луи. – Мне бы не хотелось. Может, ты, я и Джош сами его починим? Как считаешь?

Милое круглое личико вытянулось от огорчения.

–Возможно, abuelito нам поможет.

– Зачем? Думаешь, мы сами не справимся? – Откровенно говоря, я тоже так считала, но какой пример я подам мальчикам, если стану постоянно просить отца о помощи?

Судя по тому, что ответил Луи, я уже подала им дурной пример. Он посмотрел мне в глаза и очень серьезно произнес:

– Помнишь мою кровать?

Я тут же сменила тему.

– Ладно, что ты хочешь услышать сегодня? – спросила я, подтыкая под него одеяло. И начала с ног, потому что они были рядом с моими бедрами.

– М-м, – задумчиво протянул Луи. – Что-нибудь новое.

Слава богу, он не стал продолжать про кровать.

– Новое? – переспросила я, переводя взгляд со своих рук на его лицо.

– Да. – Поймав мой внимательный взгляд, Луи добавил: – Пожалуйста. Прости, я забыл.

– Ладно. – Я пощекотала его стопу прямо сквозь одеяло, зная, что он сейчас начнет брыкаться и развалит весь кокон, в который я его кутаю. – Значит, новую историю… Хм.

В моей памяти хранился огромный запас историй о Родриго, но порой было сложно выбрать такую, которой Луи до того не слышал миллион раз.

Когда отец сказал, что мой брат умер, последовавшие за этим минуты словно растянулись на миллион лет. Никогда не смогу забыть, как сидела на кровати и чувствовала себя, будто провалилась в другое измерение. Мы все тогда сильно сдали. Каждый из нас. Я не спала в одной кровати с родителями с самого детства, но тогда, помнится, часами торчала у них под дверью, жаждая утешения, которого они не могли мне дать, а после силой заставляла себя возвращаться в свою комнату.

Через день или два я увидела мальчиков и поняла, что Мэнди не справляется, и мне пришлось позабыть про горе – по крайней мере, перед ними. Даже при мысли о ней, о знаках, которые она нам подавала, меня снова затопило чувство вины. Но прошлого не вернуть. Мы все были виноваты, и я не хотела, чтобы Джош или Луи ее забыли.

– Хочешь услышать смешную историю или… историю о своей маме?

Я едва заметила, как Луи вздрогнул – он реагировал так каждый раз, когда я упоминала о его маме. Но это лишь заставляло меня говорить о ней чаще.

– Смешную, – ответил он.

Неудивительно.

Я подняла бровь и улыбнулась:

–Однажды твой папа и я поехали в Эль-Пасо, чтобы навестить abuelita и abuelito. Джош тогда еще не родился. Мы остановились в одном кафе, чтобы поесть, но еда оказалась паршивой. В общем, у нас обоих заболел живот, однако мы заставили себя все доесть. Потом мы поехали дальше, потому что не хотели ночевать где попало… и тут твой отец сказал, что сейчас обкакается. Он жаловался, что у него очень сильно болит живот и ему кажется, будто он вот-вот родит.

Я приободрилась, услышав смех Луи.

– Затем Родриго начал угрожать, что сходит по большому прямо в машине, и я остановила машину на первой встречной заправке. Он тут же бросился в туалет. – Я вспомнила это так ясно, что рассмеялась. – Твой папа прижимал руки к своему заду, словно пытался удержать все в себе.

К этому моменту у нас обоих уже от смеха текли слезы.

– У меня живот тоже болел, но не так сильно. Родриго вышел из туалета лишь через полчаса. Он был весь потный, Лу. Клянусь, просто истекал потом. Он сел в машину, я посмотрела на него и увидела, что брат без носков. Я спросила, что случилось с его носками. И он сказал, что в туалете не было бумаги.

Луи от смеха катался по кровати, держась за живот. Глядя на это, я широко улыбалась.

– Понравилась история, да?

– Святые угодники! – то и дело фыркал он. Налицо влияние моей мамы.

– Через месяц у него был день рождения, и я подарила ему рулон туалетной бумаги и кучу носков.

– Дедушка показывал мне рождественское видео, где ты даришь папе носки, а он кидает их в тебя, – заявил Луи в промежутках между хихиканьем.

Я кивнула:

– Он заставил меня пообещать больше никогда не рассказывать об этом, и я молчала. Я просто дарила ему носки.

–Ты хорошая, tia.

– Я знаю, представляешь?

Луи кивнул. Его лицо порозовело, он выглядел счастливым.

– Я скучаю по нему, – почти радостно произнес он.

– Я тоже, Лу. Очень и очень сильно, – тихо призналась я, ощущая, как в горле встал ком. Я улыбалась и каким-то чудом сумела сдержать слезы. Не хотела испортить этот счастливый миг. Я могу поплакать позже.

Малыш сонно моргнул и мечтательно вздохнул, глядя в потолок.

– Когда я стану таким же старым, как ты, хочу быть полицейским, как папа.

Сердце защемило, я даже не обратила внимания на его слова о моем возрасте.

– Ты можешь быть кем захочешь. Твоему папе было бы все равно, чем ты занимаешься, главное, чтобы ты хорошо делал свою работу.

– Потому что он любил меня?

Этот малыш меня прикончит.

– Потому что он любил тебя. – Я сглотнула и понадеялась, что Луи не увидит борьбу чувств у меня на лице. Быстро подоткнув одеяло, я склонилась над моим самым любимым пятилеткой на свете и поцеловала его в лоб, в ответ получив поцелуй в щеку.

– Я люблю тебя, мордашка-замарашка. Спокойной ночи.

– Я тоже тебя люблю, мордашка-замарашка, – ответил он, когда я уже шла к двери.

Я улыбнулась, хотя крошечная часть моего сердца разбилась вдребезги.

–Tia, ты можешь покупать мне носки, если хочешь, – предложил Луи, когда я была уже у двери.

Может, если бы я ожидала этих слов, его предложение не ударило бы меня в грудь, точно таран, за которым последовала ядерная бомба, взорвавшаяся там, где было мое сердце.

Ноги ослабли, горе и нечто похожее на сожаление охватило меня, но я взяла себя в руки, повернулась к Луи, усилием воли сдержала водопад слез и кивнула. От напряжения по рукам побежали мурашки.

– Думаю, твоему отцу это понравилось бы. Спокойной ночи, Лулу.

– Спокойной ночи, дуду, – крикнул он, когда я почти закрыла дверь, прикусив губу и сглатывая, сглатывая, сглатывая сухим горлом.

Я прижалась спиной к стене рядом с его дверью.

Боже, боже, боже…

Нос защипало, глаза наполнились слезами, я хватала ртом воздух, пытаясь успокоиться и взять себя в руки, чтобы перебороть боль, которая рвала меня на части.

Почему не становится легче от осознания, что жизнь несправедлива?

Почему не стихает боль при мысли о том, что я никогда больше не увижу того, кого любила?

Почему умереть должен был мой брат? Пусть и неидеальный, но он был мой. Он любил меня, даже когда я трепала ему нервы.

Почему?

Я не шевельнулась, когда раздался шепот Джоша.

– Тетя Ди.

Черт.

– Ты уже лег? – хрипло и надтреснуто спросила я и пошла к нему.

– Да. – Кровать скрипнула, подтверждая его слова.

Утерев слезы тыльной стороной ладони, я чихнула и высморкалась в подол футболки, затем глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Это не особо помогло, я уже была на грани истерики. Но не могла не зайти к Джошу перед сном – это чуть ли не единственное, что он еще позволял мне делать время от времени.

Немного успокоившись, я выдавила из себя улыбку и заглянула в комнату. Джош лежал на кровати, а рядом, разумеется, растянулся мой третий мальчик, Мак. Пес положил голову на лапы и смотрел на меня одним глазом, размахивая хвостом прямо перед лицом Джоша.

– Что за историю ты рассказала Лу? – тут же спросил Джош, будто зная, как мне сейчас больно. А может, он и впрямь знал.

– О вашем отце и носках.

– Я ее знаю, – слабо улыбнулся Джош.

– Правда? – Я обошла кровать и села с противоположной стороны от Мака. Положила одну руку на пса, другую на Джоша. Если он знает, что я расстроена, то ни к чему это скрывать.

– Ну да. Он ее рассказал.

Я удивленно выгнула бровь.

Джош лениво пожал плечами и посмотрел мне в глаза.

– Однажды мы гуляли в парке, и мне пришлось воспользоваться его носком, – пояснил племянник, краснея.

К глазам снова подступили слезы. Родриго, по крайней мере, рассказал об этом Джошу. Оставил ему еще одно воспоминание, так что мне не придется снова повторять свой рассказ.

– Мне тоже доводилось пару раз выворачивать нижнее белье наизнанку и снова надевать. Ничего особенного. Такое случается.

– Жесть! – Джош с ужасом посмотрел на меня, и я нахмурилась.

– Да ну? Я же не сказала тебе, что подтираться грязным носком – это жесть!

– Это другое! – поперхнувшись, заявил он.

– Почему? – спросила я, вспомнив, как мы с Родриго неоднократно спорили об этом.

Джош давился и изображал, будто его тошнит.

– Потому что! Ты же девочка!

Я закатила глаза.

– О господи. Замолчи. Это нормально. То, что я девочка, а ты нет, не делает это ужасным. Я ни за что не хотела бы стать мальчиком. – Я ткнула его пальцем. – Девочки рулят, мальчики в углу грустят.

Джош покачал головой и вздрогнул, словно еще не отойдя от потрясения. Я лишь снова закатила глаза.

– Ложись спать.

– Уже лежу, – дурашливо заявил он.

Я улыбнулась, и Джош ответил мне улыбкой.

– Люблю тебя, Джей.

– Я тоже тебя люблю.

Я поцеловала его в щеку и получила в ответ торопливый поцелуй. Я чмокнула Мака, и он лизнул меня в щеку. Как ни странно, мне стало чуть легче. Самую малость. Но этого было недостаточно.

Порой я чувствую себя предательницей из-за того, что так сильно люблю их. Будто мне не следует любить племянников, ведь они не должны были стать моими детьми. Будто я не должна думать, что они сделали мою жизнь лучше лишь из-за того ужасного события.

Сердце ноет. Болит. Колотится. Давно мне не было так плохо. Слезы жгли глаза, нос заложило, в горле стоял ком, и мне захотелось закрыться в шкафу и выплакаться. Я с детства так делала. Но этот дом старый, а шкаф слишком маленький. Если я залезу туда со своей ношей, то заполучу приступ клаустрофобии. Кухня, гостиная, столовая и прачечная тоже не подходят.

Не успела я опомниться, как уже закрывала за собой входную дверь. Я жадно глотала воздух, мое дыхание боролось за внимание с затянувшейся головной болью. Молчаливые слезы – самое худшее – лились из глаз, а горло будто распухло вдвое. Я скрючилась на верхней ступеньке, схватившись за виски и пытаясь унять боль. В носу жгло, дышать было трудно, а слезы все текли и текли.

Жизнь, как всегда, несправедлива. Но я знала – в этом нет ничего личного. Так было написало в брошюрах, которые я, горюя, читала после смерти Дриго. Однако это знание ни черта не помогло.

Горе не уменьшалось. Я не переставала тосковать по брату. Какая-то часть меня смирилась с тем, что ничто не заполнит эту пустоту, образовавшуюся в моей жизни, и в жизни мальчиков, родителей и даже Ларсенов.

Из носа у меня текло, но я не издала ни звука и даже не пыталась утереться.

У брата было двое детей, жена, дом и любимая работа. Ему исполнилось тридцать два года, когда он умер. Тридцать два! Мне будет столько же почти через три года. До сих пор кажется, что вся жизнь еще впереди. Брат наверняка думал так же.

Но у него не было этой жизни. Вот он жив – а вот уже нет. Так вышло.

Боже, как же я скучаю по дурацким шуткам Дриго, по его привычке командовать и упрямству! Скучаю по тому, как он обо мне заботился и вместе с тем держал в ежовых рукавицах. Он был мне больше, чем брат. Больше, чем друг. Больше, чем тот, кто учил меня водить машину и помог оплатить курсы парикмахеров. Он многому меня научил. И сильнее всего это проявилось после его смерти.

Только он мог это сделать.

Я с радостью стала бы снова эгоистичной и эгоцентричной идиоткой с кошмарным вкусом в отношении мужчин, если б только это могло вернуть брата обратно.

Я скучаю по нему. Очень. Очень. Сильно.

– Ты в порядке?

Раздавшийся рядом голос напугал меня до чертиков.

Я подняла взгляд, не утруждаясь вытиранием глаз и носа. Меня совершенно выбило из колеи то, что я не заметила, как кто-то подошел. Моя грудь ходила ходуном от беззвучных всхлипов, а горло перехватило от переживаний. Но я все-таки покачала головой и не стала лгать Далласу, который стоял у подножия лестницы:

– Не совсем.

– Вижу. – Его мягкий голос растревожил душу гораздо сильнее, чем сочувствие и присутствие. – Я не знал, что можно плакать, не издавая ни звука.

Он окинул меня взглядом и нахмурился. Между бровями снова появилась знакомая морщинка.

Я шмыгнула носом и невольно закусила нижнюю губу, словно это могло остановить поток слез. Но нет, они текли и текли по щекам и капали может, выкинуть, несмотря на то, что мозг требовал перестать реветь.

– У тебя до сих пор болит голова? – осторожно поинтересовался Даллас.

Я пожала плечами и утерла слезы. Да, голова болела, только не так сильно, как душа.

– Что-то случилось с мальчиками?

Я снова покачала головой, боясь, что если открою рот, то разревусь прямо перед соседом. А этого мне не хотелось.

Он оглянулся через плечо и задумчиво потер затылок, затем снова посмотрел на меня и сказал со вздохом:

– Если хочешь о чем-то рассказать… – Он поскреб щеку, испытывая то ли неловкость, то ли обреченность. Или все, вместе взятое. Или вообще ничего. Я не могла винить его за это – я не хотела быть во власти чувств, что сейчас охватили меня. Ни сейчас, ни когда-либо, а особенно не при свидетеле, который в самом начале знакомства думал обо мне плохо.

– Я умею хранить секреты, – наконец произнес он, заставив меня снова посмотреть на него.

Слабая улыбка на строгом лице появилась так неожиданно, что я растерялась.

Рассказать ему? Почти незнакомому человеку? Я должна произнести слова и предложения, которыми не могу поделиться даже с родителями? Как описать самое худшее, что случилось в моей жизни? Как объяснить, что брат умер, и с тех пор я горю в огне, и не в состоянии его потушить, потому что ничего не вижу из-за густого дыма?

Меня нельзя назвать нелюдимым человеком, который не умеет делиться чувствами, но это другое. Совсем не то же самое, что подслушать мою ссору с мамой. От ее слов я могу оправиться. Но меня пугало, что я, быть может, никогда не смогу оправиться от дыры, что пробила во мне смерть Родриго.

– Я не… я не… – Слова не шли с языка. Они перемешались, и я никак не могла их распутать. – Я… я ненавижу это, – просипела я наконец. – Я не пытаюсь давить на жалость или привлечь внимание или еще что-то…

Сосед опустил голову и сглотнул:

– Я уже говорил тебе, что знаю это. Я думал, мы договорились больше к этому не возвращаться?

Я всхлипнула.

Даллас снова вздохнул и поднял голову. Его каре-зеленые глаза пристально посмотрели на меня.

– Хватит плакать, – проникновенно попросил он.

Я хотела сказать «Ладно», но произнести это единственное слово помешала икота, не дававшая даже перевести дыхание.

– Я не сплетник.

Это так. Грудь разрывалась от невыплаканных горьких слез, и пусть мне хотелось сказать Далласу, будто я в порядке или буду в порядке, объяснить, что ничего страшного не произошло, но голова разболелась еще сильнее, плечи затряслись и мой болтливый рот произнес со всхлипываниями:

– Он хочет, чтобы я купила ему носки.

Возникла пауза.

– Что? – произнес Даллас рокочущим голосом, который, впрочем, потерялся в моих всхлипываниях и рыданиях.

– Луи сказал, что теперь я могу покупать носки ему, – не совсем понятно ответила я, как никогда остро ощущая, что вот-вот начну жаловаться.

Сквозь застилающие глаза слезы я увидела, как Даллас побледнел и открыл от удивления рот.

– Ты… не можешь купить ему носки?

Я схватилась за сердце, словно это могло унять боль.

– Нет, не могу. – Икая, я утерла слезы, и заметила, что у Далласа с лица пропало удивленное выражение. – Я покупала носки брату, а теперь Луи хочет, чтобы я покупала носки ему, раз уж больше не могу… не могу… купить их брату.

Помолчав, Даллас спросил:

– Причина ведь не в носках?

Он не знает. Откуда ему знать? Разумеется, гребаные носки тут ни при чем. Точнее, они лишь капля в море. Причина во всем. В жизни и смерти, в белом, черном и сером. В том, что нужно быть сильной, когда ты к этому не привык. Взрослеть, хотя тебе казалось, что ты и так уже повзрослела. В глубине души я понимала, что мои слова не имели смысла. Но как еще объяснить? Как сказать, что со смертью брата я утратила часть себя и изо всех сил пытаюсь соединить оставшееся скотчем и скрепками?

– Я скучаю… – В горле встал ком, и боль охватила всю грудь. Я не могла произнести ни слова. Или просто не хотела. Я редко говорила о Родриго с кем-нибудь еще помимо Ван. Но Ван – особый случай. Она моя близкая подруга.

– Мой брат умер, и я очень сильно по нему скучаю, – хрипло призналась я соседу в том, что никогда не могла сказать маме и папе. Голос сорвался, и вместе с ним снова что-то надломилось в моей душе. Я потерла губы ладонью, точно это способно унять боль, которую причиняли мне произносимые слова: – Я очень, очень сильно по нему скучаю.

– Прости, не знал, – мягко ответил Даллас.

– Мне тяжело… тяжело об этом говорить, – я поежилась и снова потерла губы ладонью, ощущая, как на меня вновь обрушивается сокрушительная тяжесть душевной боли.

Почему до сих пор так больно?

Удивляясь самой себе, я продолжила открывать душу соседу.

– Я должна рассказывать Луи истории, ведь он его уже плохо помнит. Да и Джош, скорее всего, тоже. И они оба живут со мной. Со мной! Он оставил их мне. – Я снова расплакалась. Не верилось, что Мэнди и Дриго выбрали меня из всех людей в мире. – О чем он думал? Я не умею. Вдруг я облажаюсь еще сильнее?

Я забыла. Даллас не знал, что у меня вообще был брат. И уж тем более не знал ничего о нем. Ему не понять, почему я так сильно по нему скучаю. Откуда?

– Боже мой, – пробормотал он, глядя на меня так, будто не мог подобрать нужных слов.

Он нахмурился, сузил глаза и приоткрыл рот. Впал в ступор. Да и что тут можно сказать или сделать? Я рыдала при нем и открыла ему душу, даже не зная его полного имени.

– Прости. – Я в очередной раз безуспешно утерла слезы. – День был долгим, а ты уже и без того сделал для меня больше, чем следовало. Прости. Это Луи и чертовы носки виноваты.

Стиснув зубы, он изучающе смотрел на меня.

– Мальчики… они оба… сыновья твоего брата?

Всхлипывая, я кивнула, ни на секунду не пожалев о своем признании.

На миг его лицо изменилось, я не смогла понять отразившиеся на нем чувства, а потом Даллас нахмурился. Открыл рот и снова закрыл. Потер шею. Пожал плечами и покачал головой.

– За что ты извиняешься, черт возьми? Ты просто расстроилась и тоскуешь по брату.

Я даже кивнуть не смогла от потрясения.

Даллас смотрел на меня как на сумасшедшую.

– Ты сама еще ребенок, при этом воспитываешь двоих детей, и твоя забота доходит даже до того, что ты волнуешься, какими людьми они вырастут. Не вижу в этом ничего нелогичного.

Я запрокинула голову и заморгала, пытаясь осушить слезы и взять себя в руки. Пробулькала нечто невнятное, давая понять, что услышала его.

Время шло, и лишь мое шумное дыхание нарушало воцарившуюся тишину. Я не смотрела на соседа – не хотелось. Наконец он сел на ступеньку рядом со мной, так близко, что его рука задела мою лодыжку.

– Когда это произошло?

– Два года назад, – прохрипела я, обмахиваясь ладонью. После слез мне обычно становится легче, но сейчас явно не тот случай. – Это были самые долгие два года моей жизни.

Он с силой выдохнул, и я посмотрела на него. Сосед сидел, запрокинув голову. Мимо проехала машина.

– Мне было столько же, сколько Джошу, когда умер мой отец, а я до сих пор по нему скучаю. За два года многое может произойти, но вряд ли кто-то согласится, что за это время боль потери уменьшится. Тот, кто скажет иное, никогда не терял любимых.

Мне понравилось, как сдержанно Даллас это произнес. И я не слышала ничего более правдивого.

– Два года – не срок. Совершенно, – согласилась я. – А ты… примирился? Кажется, именно это должно потом произойти. Тебе стало легче? – спросила я, не ожидая, что получу ответ. – Порой я забываю, что не могу ему позвонить и рассказать о забавных словах мамы. Или попросить исправить мои глупости, пока о них не узнал папа.

Сколько раз мне приходилось смотреть в глаза этой правде? Я икнула, с каждой секундой все сильнее и сильнее скучая по брату.

Горло жгло. По губам текли то ли сопли, то ли слезы. Плевать.

– Я никогда больше его не увижу. Мы больше не поссоримся. В мой день рождения он уже не ткнет меня лицом в торт и не подергает за уши. Он был засранцем, но моим родным засранцем. И я хочу, чтобы он вернулся.

Снова хлынули слезы, в груди все сжалось.

– Засранец или нет, он все равно часть твоей семьи.

Я никак не могла унять слезы.

– Знаю. Мы двадцать семь лет были вместе, а мальчикам выпал едва ли не втрое меньший срок. Это несправедливо. Я не хочу, чтобы они росли без отца. Знаю, брат убил бы меня, лишь бы подольше побыть с ними. И знаешь что? Я с радостью согласилась бы. Если что-нибудь случилось бы со мной, то все было бы не так. – Я снова утерла слезы. – Это несправедливо по отношению к Джошу, Лу и моим родителям. Это отстой. Полный отстой.

Даллас посмотрел на меня через плечо, фонарь осветил его сильную челюсть и прямой длинный нос.

– Не скажу, что это не так. Все так и есть. Я не знаю, почему кто-то живет, кто-то умирает, но такова жизнь, и мы не в силах ничего изменить. Не нужно винить себя за то, что ты здесь, а он нет. Это не поможет.

Я протестующе застонала и покачала головой.

– Диана, – произнес Даллас проникновенным тоном, так не вязавшимся с его обычно хриплым голосом. – Я достаточно видел вас вместе. Ты не… они не кажутся чужими рядом с тобой. Яснее ясного, мальчики тебя любят больше, чем как тетю. Этого только слепой не заметит. Они не любили бы тебя, делай ты что-нибудь не так. И это важно. Они достались тебе, тут уж никуда не денешься, придется выполнять эту работу. Во всяком случае, ты хорошо справляешься. Я не знал твоего брата, но если он сейчас за тобой наблюдает, то знает, что сделал верный выбор, оставив сыновей тебе. Ты не можешь скрыть свою любовь к ним.

От его слов и тона мне стало немного легче. Самую малость. Я всхлипнула и подумала о том, как сильно мы с детьми привязались друг к другу. Может, то, что свело нас, и было ужасно, но я полюбила их больше, чем кого-либо.

– Они и в самом деле меня любят. Так было всегда.

Сосед пожал плечами так, будто только что разрешил какую-то большую загадку.

– У меня нет детей, зато полно друзей, у которых они есть. Если тебя это успокоит, они, по-моему, сами не понимают, что делают большую часть времени. По крайней мере, моя мама точно не понимала.

Я не особенно ему поверила, но спорить не стала.

– Брат оставил их тебе по завещанию?

Я кивнула и медленно обняла ноги руками, уткнувшись подбородком в колени. Я уже смирилась с тем, что утирать слезы бессмысленно.

– Такова была воля брата и воля его жены. Если что-нибудь случится с ними обоими, опекуном их детей становлюсь я. Не мои родители и не дедушки с бабушками. Я. Придурки. У меня до того даже собаки не было.

Я не любила вспоминать о месяцах после смерти Родриго, тем более когда на ум приходила Мэнди. Сначала я взяла к себе мальчиков на время, потому что она сходила с ума от горя, но временное быстро стало постоянным.

Даллас кивнул, продолжая смотреть на меня с любопытством.

Он молчал, но в его глазах читался вопрос: «Что случилось с их матерью?»

Я ответила ему молчанием. Есть вещи, которые не передать словами.

Даллас еще какое-то время сверлил меня взглядом, потом догадался.

– Он завещал их тебе, и этим все сказано, – наконец произнес сосед. – Ты сказала, брат их очень сильно любил, так что вряд ли оставил бы их тебе, если б не считал, что ты справишься.

Нет, дети должны были остаться с Мэнди, не со мной. Но в итоге они достались мне, и, как сказал Даллас, сделанного не воротишь.

– Ну да. Так, как я, их никто не будет любить. Я лучший вариант из худших.

Это правда. Ради них я вытащила себя из бездны горя, чего не могли сделать остальные родственники. И все из любви к двум мальчикам, которые украли мое сердце еще до своего рождения.

Даллас подвигал челюстью и спросил:

– У них ведь есть и другие родные? Кажется, я видел их дедушку с бабушкой.

– Есть еще одна тетя, она потрясающая, но… – Я покачала головой. – Если бы они достались ей, я, наверное, подала бы в суд. Хотя, зная мальчиков, они скорее сами сбежали бы от нее ко мне. Я их любимица.

Произнеся вслух эту правду, о которой я постоянно забываю, я почувствовала себя лучше. Кто еще, черт возьми, справился бы лучше меня? Их другая тетя? Только в ее гребаных мечтах. Из остальных родственников Ларсены справлялись лучше всех, но они не могли заниматься мальчиками все время. Им уже перевалило за семьдесят, они поздно родили дочерей. А мои мама и папа… они прекрасные родители, невзирая на свою строгость, только смерть Родриго их изрядно подкосила. Я никому об этом не говорила, даже лучшей подруге, и вряд ли когда-нибудь скажу.

Сосед издал неопределенный звук. Но я заметила, что этот жесткий, грубоватый мужчина расслабился, точно сняв с плеч ношу. Он посмотрел мне в глаза, и я не отвела взгляда.

Я улыбнулась ему. Наверное, это выглядело ужасно. Однако он слабо улыбнулся мне в ответ.

– Спасибо за твои слова, от них стало легче, – прогнусавила я.

Он пожал плечами, будто это было чем-то незначительным.

– Я очень тебе благодарна.

– Я просто посидел рядом. – Он снова пожал плечами. – Ради семьи мы готовы порой на такое, чего никогда не сделаем ради других.

– Это уж точно, – пробормотала я, и уцепилась за его слова, потому что чертовски любопытна и почти ничего не знаю о мужчине, который стал так много значить для Джоша. – Уверена, ты знаешь, о чем говоришь. Ведь ты разрешил своему брату жить с собой.

Его брат тот еще засранец.

Даллас покачал головой и посмотрел на что-то на другой стороне улицы. Его плечи и шея напряглись.

– Мой брат так долго вел себя точно последний дурак, что уже не помнит, как бывает иначе. Я не выгнал его лишь потому, что кроме меня у него больше никого нет. С мамой он рассорился. С бабушкой тоже. Если еще и я от него откажусь… – Он прочистил горло и посмотрел на меня через плечо. В его глазах плескалась боль, которую могла разглядеть и понять лишь я, несущая тот же крест.

– Но я не откажусь. А все остальное не важно.

Мои руки покрылись мурашками. Семья – это семья, и пусть Даллас повел себя сначала как идиот, но мы оба понимали, что такое долг.

– Я давно его не видела, ни здесь, ни на тренировках.

– Я тоже.

Я посмотрела на Далласа:

– Как думаешь, с ним все в порядке?

– Да. Он просто разозлился на меня, ничего особенного.

А я-то считала своего брата засранцем. Поколебавшись, снова утерла лицо тыльной стороной ладони.

– Можно задать тебе вопрос?

– Не знаю, – тут же ответил он, и я удивленно выпрямилась.

– Чего не знаешь?

– Не знаю, какого черта он подрался тем вечером, когда ты ему помогла. Он не признался. Но парни в клубе…

В байкерском клубе, в котором состоит Трип?

– …сказали, будто он закрутил роман с замужней женщиной. Мне он подробностей не сообщил, лишь заявил, что все кончено и больше такого не повторится, – суховатым тоном, совсем как в начале нашего знакомства, пояснил Даллас.

– Вот как. – Я не подозревала о подобной причине. Прижавшись щекой к колену, я сказала: – Соболезную, что твой отец умер. Вижу, как это ранило Джоша и Луи, ни один ребенок не должен проходить через подобное. Я и сама едва справляюсь.

– Он был болен, – произнес Даллас так бесстрастно и спокойно, точно за прошедшие годы сумел с этим смириться и больше не чувствовал боли. – После его смерти мне много времени уделял лучший друг отца и мои дяди. Это сильно изменило мою жизнь. Я сумел выкарабкаться только благодаря им и маме. Пока ты рядом с мальчиками, с ними все будет хорошо. Поверь.

Мы какое-то время сидели молча, наслаждаясь вечерней свежестью, отсутствием комаров и относительной тишиной пригорода. Постепенно горечь утраты стала терпимой. Окончательно она никогда не стихает.

– Спасибо, что взял Джоша в команду, – запоздало поблагодарила я Далласа.

Тот оперся локтями о колени и посмотрел на меня.

– Я тут ни при чем. Он это заслужил.

Я утерла следы последних слез и прерывисто вздохнула:

– Он был лучшим на отборе.

Даллас посмотрел на меня, потер шею и второй раз за вечер улыбнулся, не размыкая губ. Он не согласился со мной, но и не возразил. Трус.

– Это правда.

Улыбка Далласа стала шире, и, готова поклясться чем угодно, его щеки слегка покраснели. Я усмехнулась, хотя глаза опухли от слез. Ненавижу, когда меня жалеют. Потому что понятия не имею, как реагировать на жалость.

– Ты это знаешь. Я это знаю. Ты пытаешься не выделять любимчиков. Понимаю.

Даллас наконец усмехнулся, а я в последний раз шмыгнула носом и сказала ему то, что давно хотела:

– Знаешь, не надо было отстранять меня от посещения тренировок.

Усмешка переросла в хохот:

– Ты до сих пор об этом думаешь?

Я снова отметила, что у него приятный смех. Грудной. Искренний. Конечно, я не забыла, что до нашего перемирия он вел себя как придурок, но теперь я была готова простить это гораздо быстрее.

– Ты начала ту ссору, а я не могу выделять любимчиков. Ты сама так сказала. – Он снова усмехнулся и негромко сказал: – Кстати, я больше не видел ту машину, которая приезжала сюда на днях.

На днях?.. Ох. Анита. Черт.

– Я тоже. Вряд ли она снова объявится. Может, это из-за нее у меня сегодня приключилась мигрень. И все равно спасибо, что приглядел.

– Не за что. – Он встал и разгладил ладонями шорты, а я старательно удерживала взгляд на его лице. – У тебя все будет хорошо.

– У меня все будет хорошо, – подтвердила я, воспользовавшись его же словами. – Спасибо за… все.

Интересно, вспомнил ли Даллас те слова, которые мы произнесли, когда встретились во второй раз?

Видимо, да, потому что он улыбнулся.

– Уверен, так и будет. – Внезапно он схватился за карманы. – Я же пришел, чтобы проверить, не оставил ли здесь свой бумажник. Не против, если осмотрюсь?