Глава 19. Горечь одиночества
Глава 19. Горечь одиночества
Пробуждение было тяжелым и тягучим. Я как будто находилась на качелях. Выныривала на свет из темноты и опят медленно возвращалась в его оковы. Словно понимала: стоит мне только раскрыть глаза, и пойму, что лишилась чего-то важного и так для меня необходимого, без чего моя жизнь будет лишена смысла.
Очередной рывок к белому свету, и я чуть не закричала, уже понимая. Почему не хотела пробуждаться? Каркающий хрип, а затем скулеж вырвался из горла самопроизвольно.
Ощущение пустоты вокруг навалилось горечью одиночества. Постель рядом со мной была холодной. Нет, не так. Она отдавала стужей, и я понимала, что никто меня больше не обнимет, не согреет в кольце рук, не шепнет на ушко слова любви.
– Андж, – протяжно позвала любимого мужчину. Словно хотела убедиться, что вчерашнее мне приснилось. И только тишина вокруг, смеясь, отвечала: «Вчерашние события – не сон. Ты теперь одна. Андж ушел. Оставил тебя. – Со всей силы закрыла уши руками, стараясь заглушить зловещий шепот и хохот. А в след уже летел душераздирающий крик: – Одна! Одна! Ушел!.. ушел…».
И нельзя было найти спасения и защититься от реальности. Подбородок затрясся, в носу защипало, горячие потоки слез хлынули из глаз. Одиночество накатило огромными волнами и сомкнулось над головой, придавив тяжестью тишины и воспоминаний о счастье и любви ко мне. Я закрылась от всего мира. Попыталась свернуться в позу эмбриона, но смогла лишь подогнуть ноги к округлому животу, обхватить его руками и завыть, мысленно крича этому мирозданию: «Почему?! За что?!».
Мир вокруг потерял краски, пропала вера, и чувство потерянности не проходило. Оно рвало душу когтистой лапой, оставляя невидимые ни для кого незаживающие кровоточащие раны. Но я знала, что они есть, и одна лишь мысль об Андже, и по ранам вновь проходят острые когти.
Я потянулась к единственному источнику, который хранил дыханье тела мужа. Зная, что пока дышу запахом любимого мужчины, чувство покинутости отступит. Оно затаится в ожидании, но у меня есть маленькая защита. Схватив подушку, прислонила к лицу и, едва вдохнув терпкий, отдающий горечью аромат полыни, заорала в голос.
С беременностью я стала очень чувствительна к запахам. Единственная трава, которая не вызывала у меня отвращения и раздражения – обыкновенная полынь-трава.
Из ванны были убраны все травяные ароматные шампуни и мыло. Андж позаботился и заказал моющие средства на основе полыни.
Каждый день после тяжелого дня мы залазили с ним в ванну, расслабленно отдыхали, а затем заботливо намывали друг друга. Я мастерила на голове мужа, его широких плечах и груди белые мыльные пирамиды. Плескалась, смеясь, когда Андж строил рожицы, и замирала, зная, что будет потом. Он приподнимал пальцем мой подбородок, смотрел ласкающей синевой глаз и дарил нежный поцелуй, оставив на губах горьковатый вкус. И теперь со мной лишь остался этот аромат горечи и сожаления: нам так мало выпало времени на счастье. Каким оно было крохотным и трепетным. Закружило в вихре любви и разбросало в разные стороны. Обрекая наши сердца на боль расставания, а души – на терзания от воспоминаний.
«Как же мне жить?» – спрашивала себя и, не находя ответа, проваливалась в сон.
Двое суток я лежала на постели, прижимая к себе подушку Анджа, засыпала, вдыхая аромат полыни. Просыпаясь, понимала, что любимого нет, начинала поскуливать, не обращая внимания на слезы, текущие без остановки. Уткнувшись в мокрую от слез наволочку, прижимала к лицу подушку, желая заглушить рыдания.
Периодически приходили слуги, пытались войти в покои, стучались, кричали, просили пустить. Но я замуровала дверной проем льдом, никого не желая видеть. От проникновения тетушек и бабушки защитились прозрачным куполом. Вставала с постели лишь для того, чтобы справить нужду и попить воды и, едва дойдя до кровати, вновь отдалась во власть своего горя и одиночества.