Глава 17

— Налей ещё, — не вставая с дивана, протягиваю руку с зажатым в ней бокалом Свибловой.

— Да пожалуйста! Нет, ну какой козёл!

— Ты сейчас о котором? — усмехаюсь. Два бокала прекрасного чилийского сделали свое дело. Я могу смеяться. Онемение прошло. Кровь свернулась. И, кажется, мне больше не грозит смерть от её потери. Но это не точно. Вполне возможно, вся моя бравада уйдёт, когда я протрезвею.

— Я пока о твоём недоделанном муженьке. — Свиблова касается горлышком бутылки бокала. Звучит весёлое «буль-буль-буль». Звук стихает, и я приподнимаюсь, чтобы сделать пару глотков.

— А Олег в твоём представлении нормальный? — интересуюсь, сглотнув.

— Нет. Он спятил. Конечно, если взять на веру его слова о том, что он на тебе помешался. А это, знаешь ли, смягчающее обстоятельство. Даже в суде на это делают скидку.

— Не знаю, помешался ли он, но я такими темпами сойду с ума очень быстро. За что мне это всё, Ленка? — вновь падаю на диван и, запрокинув голову, принимаюсь считать завитки на лепнине.

— Эй, мать. Мы уже проходили эту стадию. Что ты должна спросить вместо «за что»?

— «Для чего?» Да-да, я помню. Но хоть убей — у меня нет ответа.

— А ты не думала, что твоя миссия как раз и состоит в том, чтобы помочь им пережить этот сложный период?

— Ты чего? И ты… ты туда же? — недоверчиво тяну я.

— Да я просто варианты накидываю. Ну знаешь, такой себе брейн шторм.

— Хреновые варианты, Лена.

— Придумай лучше, — обижается Свиблова.

Я пытаюсь! Я столько об этом думаю… И знаете, что? Я только лишний раз убеждаюсь, что это всё вообще не имеет смысла. Ничего не имеет смысла. Даже жизнь. Глупые тараканьи бега. Где в конце нет ни приза, ни медали, ни пьедестала.

— Не могу. Боюсь, моя фантазия иссякла.

Некоторое время мы с Ленкой молчим. Пьём и молчим. Фоном тихо играет радио. В какой-то момент в эфир выходит последний Котькин хит. Не вставая со своего места, я начинаю подпевать красивому голосу дочери. И вроде как пританцовывать. Если можно танцевать лёжа. Свиблова подползает ко мне на коленях. Наливает ещё. Я смеюсь, понимая, что сегодня мы с ней точно нажрёмся, как в старые добрые времена.

— А он тебе что, вот вообще никак не нравится? И не ёкает ничего?

— Кто? Победный? Ёкает. Точней, ёкало…

— Да какой Победный? Олег! Я о нём…

В конце фразы Ленка громко икает. А я замираю, чуть приподнявшись на локте, глядя на неё. Почему-то мне кажется, что я просто обязана ей ответить.

— Я не смотрю на него как на мужчину. Твою бабушку, Лен, он ведь муж моей дочери. Моей больной дочери. Моей Котьки.

— И что? Есть же какие-то объективные параметры. Хочешь сказать, что ты никогда не вспоминала, как у вас было? Ни одного-единственного раза?

— Нет!

Я говорю правду. Если я когда-то мысленно и возвращалась в тот день, когда мы с Олегом переспали, то вовсе не для того, чтобы посмаковать подробности. Моя совесть перед Котькой чиста. Как и перед богом. Если он есть. Признаться, с каждым днём мне все сложней сохранять свою веру.

— Тогда ты святая. Он страшно горяч.

— Эй! Ты чего, совсем что ли?

— Прости, дорогая. Но у меня есть глаза. Кем я буду, если стану отрицать очевидное?

— Понятно. Не у того я решила спросить совета, — с досадой морщусь.

— Ну это как посмотреть. По крайней мере, я говорю правду. А вот что говорит Котька?

Смена темы довольно резкая. Я осоловело хлопаю ресницами, не в состоянии связать одно с другим.

— Ты о чём?

— Что говорит Котька? Почему она ему не даёт? Два года, ты говоришь? Ну ладно, несколько месяцев из этого срока она действительно серьёзно болела. А в остальное время?

— Не знаю. Как я поняла из излияний Олега, дело не в том, что у них совсем не было секса. А в том, что ей он совершенно не нравится, — напрягаю мозги, чтобы вспомнить точную цитату, но все мои усилия напрасны. — А ещё Олег говорит, что она винит его… Ну, знаешь, в том, что произошло.

— В том, что он сделал ей ребёнка?

— Нет, там сложнее.

— Р-р-раскажи, — велит Свиблова, смешно покачиваясь и с трудом концентрируя взгляд на моём лице.

— У нее ведь был пузырчатый занос.

— Я в курсе.

— Так вот он бывает полный — это если какая-то патология в яйцеклетке, и неполный — если клетка оплодотворяется сразу двумя сперматозоидами. У Котьки был второй вариант.

— И что? Ик… Она решила, будто Олег это сделал специально?

— Господи, Лен, да такое хрен спланируешь. Но видно… ей просто нужно кого-то винить в том, что произошло.

— Интересная у неё выходит любовь.

— Это неосознанная реакция! — вступаюсь за дочь. Да-да, я каждый раз за неё вступаюсь. И буду вступаться. Чтобы ни произошло. Я всегда буду на стороне моей девочки.

— Нет. Ничего не сходится. — Свиблова трясёт головой, и от этого наспех скрученная гулька у неё на макушке съезжает набок.

— В каком смысле?

— Если так, им надо разводиться. Ничего хорошего там не будет.

— Но ведь Котька его любит. И он… он говорит, что её чувства взаимны. А ещё он порядочный мальчик и никогда не бросит больную жену. Как бы там ни было.

— Больная какая-то ситуация. Ты уж прости.

— Да за что прощать-то? Думаешь, я сама этого не понимаю? Больная, да. Иной раз кажется, что Котькин рак пожирает всех, кто её окружает. И всё. Но… Ничего. Мы со всем справимся. Правда?

— Конечно. Ох, Сашка, не завидую я тебе.

Да уж. Поводов для зависти нет совершенно. С понедельника у Котьки начинается химия, и вся моя жизнь вновь превращается в бестолковый забег по маршруту «дом — больница — работа». Несколько раз встречаемся с Победным. Он не оставляет надежды со мной поговорить, но теперь я их на корню пресекаю. Если раньше мы могли пикироваться сколько влезет, то теперь мой ответ на все его попытки высказаться и что-то мне втолковать — глухое молчание. Даже сразу после развода я находила в себе силы с ним говорить. А теперь от тех сил ничего не осталось. Как и от желания вести цивилизованный диалог.

К несчастью, изменения в моём поведении не проходят мимо Мира. Он меняется. Становится холодней и злее.

— Почему ты не хочешь помириться с папой? — однажды интересуется мой маленький взрослый сын.

— А почему я должна с ним мириться?

— Он этого хочет.

Наверное, в мире Мирона это отличный аргумент. В моём мире аргументов «за» больше нет по определению.

— А я не хочу.

— Ты только о себе и думаешь! — кричит Мир, вскакивает из-за стола и бежит к себе, не разбирая дороги. Обвинения в эгоизме настолько несправедливы, что у меня сводит зубы от злости. Хочется пойти за сопляком следом и хорошенько его встряхнуть. Но… он ребёнок. Всего лишь ребёнок. Он многого не понимает. Пока… Впрочем, на стороне отца и Котька. Если бы не химия, которая ей даётся ой как нелегко, она бы мне все мозги выела. А пока у неё просто не остаётся сил на меня давить.

Спасает только работа. Если забить весь день, чтобы ни одной секунды на раздумья не оставалось, — вполне можно как-то функционировать. Совещание, встречи, проекты. Так, чтобы не поднять головы. А в промежутках — Котькины капельницы. И ночёвки в больнице. И походы в храм, когда кажется — всё, предел. Но поставишь свечку, постоишь в притворе — дальше грешной нельзя, и вера по чуть-чуть возвращается.

В один из таких нерадостных дней ко мне в офис заявляется Победный.

— У тебя что-то срочное? Если нет, давай лучше встретимся где-нибудь у… — договорить мне не дают.

— Если мы собираемся отправлять Мира в Англию, нужно поторопиться.

— К чему такая спешка?

— К тому, что дирекция хочет понимать, стоит ли на нас рассчитывать. Они не могут придерживать за ним место вечно.

По моему позвоночнику проносится холодок. Руки же и вовсе леденеют. Он прав. Он, конечно же, прав. Мне просто нужно решиться.

— Ладно. Если ты уверен, что он этого хочет.

— Уверен. Разве он тебе об этом не говорил?

Неопределённо пожимаю плечами. Если честно, у него просто не было повода мне об этом сказать, ведь я ни о чём таком сына не спрашивала. Боясь… боясь остаться одна. Вдали от моего мальчика, единственной оставшейся мне радости.

— Тогда ладно. Действуй. От меня нужны какие-то разрешения?

— С тобой созвонится Антон. Это он занимается всей бюрократической составляющей.

— Ладно, — киваю, пока не передумала, и утыкаюсь в открытый проект.

— Саша… — это всё, что я успеваю услышать, прежде чем речь Победного тонет в звонкой телефонной трели.

— Да? — прикладываю трубку к уху.

— Саша? Это Давид Ефимович. Вы меня помните?

— Конечно! Как я рада вас слышать.

— Я тут проездом в городе. Подумал, а почему бы нам не поужинать?

— И правда. Только я не могу гарантировать, что нам не придётся все отменять в последний момент. Уж слишком непредсказуема моя жизнь в последнее время.

— Ну, главное с чего-то начать. А там как пойдет. В среду. Около семи тебя устроит?

— Пожалуй, да. Более чем.

Конечно, меня очень удивляет звонок Давида Ефимовича, но мне нельзя этого показать. Потому что Победный всё ещё на меня пялится, как на картину. Отбиваю вызов. Откладываю телефон и поднимаю на него абсолютно пустой взгляд:

— Что-нибудь ещё?

Ничего мне не ответив, Борис поворачивается на пятках и шагает прочь. Вот и хорошо. Одной проблемой меньше.

По привычке задерживаюсь в офисе дольше других сотрудников. Домой возвращаюсь затемно. Открываю дверь и с порога натыкаюсь на скандал.

— Ненавижу тебя! Это всё ты… Понял?!

— Что я?! Ну же, Кать! Давай выплесни. Я же знаю, что ты хочешь сказать. Что — я?

— Это всё из-за тебя. Ты один в этом виноват! Если бы не ты, ничего бы не случилось. Зачем я вообще тебя встретила? А? Зачем ты п-припёр-рся ко мне в гримёрку? За что мне это? За что? Я тебя спрашиваю?! — Котька бьёт Олега куда придётся. По груди, щекам, толкает… Такая маленькая. Худая. В съехавшей на лицо косынке, под которой она прячет значительно поредевшие волосы. Которые не хочет обрезать… Её лицо красное от натуги и мокрое от слёз. Олег тоже, видно, держится из последних сил. Медленно отцепляет от себя её руки и делает шаг назад, едва не сбивая меня с ног.

— Я не знаю, Катя. Но одно понятно наверняка. Так просто не может продолжаться.

А потом он пулей вылетает из комнаты. Я растерянно перевожу взгляд с захлопнувшейся перед носом двери на дочь. И обратно. И на неё снова… Котька закрывает лицо ладошками и, рыдая, сползает на пол. На это совершенно невозможно смотреть безучастно. Подлетаю к дочери.

— Всё-всё, малышка, не нужно. Не расстраивайся. Всё будет хорошо. Он уже ушёл.

— Ушёл?

— Да. Слава богу. Теперь всё будет хорошо, — повторяю, как заклинание. В конце концов, она ведь этого хотела, не так ли? И я… я тоже хотела. Чтобы он ушёл.

— Хорошо? Ты с ума сошла?! — Котька меня отталкивает и выбегает из комнаты. Всё меньше понимая, я иду за ней. И останавливаюсь в коридоре. Том самом коридоре, где Котька своей фигурой как раз пытается во что бы то ни стало остановить того, кого выгоняла несколькими минутами ранее. Но не похоже, чтобы он хотел остаться. На шум из своей комнаты выходит и Мир. Нужно увести его. Нужно это всё прекратить!

— Мир, пойдем со мной, — сиплю я, оттесняя сына с детскую.

— Что случилось? Олег что, уходит от нас?

— Не знаю. Они с Катей немного повздорили… Такое бывает. Невежливо было высовывать свой нос.

— Я думал, они друг друга поубивают! — огрызается Мир.

— Ну что ты, сынок? Они цивилизованные люди. Это не их методы. Орать, ругаться — да. Но не более. Мы тоже с папой иногда ссорились, когда были молодыми, — прислоняю ухо к двери, — Кажется, всё стихло. Вот видишь! Оставайся пока здесь, хорошо?

— Вот ещё… — недовольно бурчит Мир, но я уверена, что он меня послушает. Выхожу из детской и встречаюсь с Котькиным горящий фанатичным огнём взглядом:

— Он ушёл, мам. Он ушёл! Пожалуйста, пожалуйста, мамочка, останови его… Я прошу тебя!