Глава 48

Соня

Меня душит. Изнутри что-то сдавливает, словно лёгкие зажаты в кулак, и я не могу дышать полной грудью. Только делаю маленькие частые вздохи, чтобы не загнуться от асфиксии.

Голова кружится так сильно, что делая шаги по узкому коридору, мне приходится постоянно хвататься за стену, чтобы не упасть.

— Девушка, вам плохо? — когда я в очередной раз упираюсь ладонью в холодный бетон и хватаюсь за грудь, идущий рядом полицейский подхватывает меня за плечи. — Может вам на воздух лучше выйти?

— Нет, — лихорадочно качаю головой, стирая со лба выступившие капельки пота. — Нет, не нужно. Со мной… всё в порядке. Просто перенервничала.

Сержант помогает мне дойти до комнаты посещений. Там нас встречает высокая крупная женщина. Подозвав к себе, она грубо досматривает меня на наличие запрещённых предметов. Выдёргивает сумку и, вытряхнув на стол содержимое, начинает перебирать его, сканирующим взглядом всматриваясь в каждый предмет.

— Это нельзя, — басит низким голосом, выбрасывая в урну бутылку с минеральной водой.

— Это же просто вода, — растерянно смотрю на бутылку теперь покоящуюся в мусорном ведре. — Я неважно себя чувствую и…

— Запрещено, — отрезает жёстко. — Не устраивает, чеши домой и там хоть обпейся.

Её огрубевшее лицо не выражает совершенно никаких эмоций. Должно быть это издержки профессии.

Как бы печально это ни звучало, но зачастую профессия, которую человек выбирает, способна изменить его до неузнаваемости. Поломать в какой-то степени. Сделать удобным для себя. И, к сожалению, не всегда эти перемены бывают положительными.

Наверно это можно сравнить со своего рода защитной реакцией организма. Человек, постоянно видящий на своей работе боль и жестокость, постепенно натирает на душе мозоль, и, в конце концов, становится устойчив к человеческому горю, теряет способность сострадать. Не всегда, конечно, но такое случается…

Выбросив из сумки ещё несколько предметов, женщина проводит короткий инструктаж по поведению на свидании и меня, наконец, пускают в комнату.

Она совсем небольшая. Я бы сказала крохотная. В дальнем углу – маленькая односпальная кровать, а возле противоположной стены стол и два стула.

Тяжело вздохнув, присаживаюсь на край кровати. В этот момент дверь распахивается и моё сердце замирает.

Конвоир заводит Макса в комнату и, расстегнув наручники, подталкивает его вперёд.

— У вас пол часа, — ещё один грубый отстранённый голос, по интонации напоминающий мне голос женщины-досмоторщика.

Как только дверь закрывается, и мы остаёмся одни, срываюсь с места и бросаюсь Максу на шею.

Он подхватывает меня тут же. Сжимает так крепко, что у меня хрустят кости. Это самая сладкая боль. Приятнее любого возможного удовольствия.

— Соня, ты как сюда попала? — обхватив меня за плечи, отстраняет от себя на расстояние вытянутой руки и смотрит так, будто видит в первый раз в жизни. — Посещение же только родственникам положено.

— Макс я… — начинаю осторожно и осекаюсь. Не знаю, как сказать ему. Не знаю, как он отреагирует. — В общем, помнишь, отец Богданова сказал тебе тогда, чтобы ты обратился к нему, если нужна будет помощь?

— Помню, и что? — лицо Макса становится напряжённым, точно также как и голос. — Под помощью он имел ввиду, что возможно тебе требуется медицинский осмотр или что-то в этом роде. Соня, я надеюсь ты ему не звонила?

— Нет. Не звонила, — опустив глаза в пол, качаю головой. — Илья позвонил…

— Блять, Соня!

— Макс, пожалуйста, не злись, — хватаю его за руку, когда он начинает нервно расхаживать по комнате. — Ну пойми ты меня, пожалуйста. Тебя когда забрали, я места себе не находила. Я же сразу за вами побежала. В начале в отделение полиции поехала, там мне сказали, что тебя в СИЗО отправили, а когда приехала сюда, меня даже на порог не пустили. Я бы с ума сошла, если бы не смогла тебя увидеть.

— Сонь, я не злюсь, — устало выдохнув, поворачивается ко мне, и снова притягивает к себе. Обнимает, положив подбородок мне на макушку. — Я по тебе чертовски соскучился. Как будто мы не сутки не виделись, а как минимум месяц.

— Макс, объясни мне что происходит? — оторвавшись от его груди, заглядываю в глаза. — Почему те оперативники, которые тебя забирали, сказали, что ты убил Багрянцева? Почему ты вообще не сказал мне, что он умер?

— Я не знал, Соня. И я его не убивал, — добавляет уже гораздо жёстче. — Ты должна мне верить.

— Я верю, Макс. Конечно, я тебе верю, как может быть иначе? Но если ты не виноват, почему они тебя не отпустят?

— Потому что я единственный подозреваемый и все улики против меня.

Нелепость данной ситуации просто не укладывается у меня в голове. На меня снова накатывает приступ удушья и пространство перед глазами начинает плыть.

Схватившись дрожащими пальцами за ворот свитера, оттягиваю его, судорожно сглатывая.

— Соня, тебе плохо? — подхватив меня за талию, Макс помогает мне сесть на кровать. — Что с тобой, Ёжик? Воды принести?

Подскочив, Макс хватает со стола чайник и наливает в стоящий рядом стакан кипячёную воду.

— Спасибо, — сделав несколько больших глотков, возвращаю ему чашку. — Просто перенервничала. Я этой ночью вообще не спала. Ещё месячные начались, я в первый день всегда себя чувствую неважно. В общем одно на другое наложилось… Макс, — подавшись вперёд, беру его за руку, переплетая наши пальцы. — Я и Илья… Мы вместе с Вячеславом Андреевичем, отцом Богданова, ходили на разговор к следователю. Он говорит всё очень серьёзно. Тебе нужен адвокат.

— Не нужен, Соня, — встав на ноги, Макс отходит к решётчатому окну и упирается ладонями в подоконник. — Я не виноват и адвокат мне не нужен.

Прикрыв глаза, делаю судорожный вдох и медленно выдыхаю. Я знала, что Макс так ответит. Следователь предупредил, что он упёрся и отказывается от адвоката. Всё сегодняшнее утро я морально готовилась к этому разговору и не намерена отступать. Просто не могу себе этого позволить.

— Макс, пойми, пожалуйста, дело не в том, виноват ты или нет. А в том, что полиции нужно будет на кого-то повесить это убийство. Дело слишком громкое. Багрянцев был известным человеком и за его убийство кто-то должен будет сесть. Сейчас у следственного отдела нет других подозреваемых. Если мы не начнём продумывать стратегию твоей защиты, тебя посадят, как же ты не понимаешь?! Надо же что-то делать! Надо родителям твоим позвонить сообщить…

— Нет, Соня, — резко оборачивается. — Вот этого делать точно не надо. Ты же знаешь мою мать. Она себя до приступа в один миг доведёт.

— Но как ты себе это представляешь? — спрашиваю, начиная паниковать. — У нас не получится долго скрывать твоё местонахождение. Они же будут звонить тебе, а когда ты не ответишь, мне позвонят. Что мне им отвечать?

— Говори пока, что я уехал на спарринг в другой город.

— А что потом? — всплёскиваю руками. — Сколько ты будешь находиться на этом спарринге?

— А потом я выйду отсюда, Соня.