Глава 18

Первого января в окно стучалась синица. Марина обхватила чашку кофе. Отпила еще глоток.

«Принесла какие-то новости» — подумала она про примету, еще сонно щуря глаза на зимнее восходящее солнце.

Света ушла в храм. Дети еще спят без задних ног. Вчера напрыгались как сайгаки, устроив дискотеку девяностых. Ваньке удалось расшевелить Алексея и Катю. Они устроили переодевашки, перевернув все шкафы с одеждой и кривлялись пародией на выступающих артистов по телевизору.

Катюха была забавная, вытапывая на единственных маринкиных туфлях на каблуках, заплетаясь в длинной юбке. Марина с сестрой на кухне строили осторожные планы…

Фигуру мужа стало заметно еще издали, поскольку из окна просматривается весь двор и метров пятьдесят дороги.

— Что ты забыл, Миша? — рыкнула она, и сердце забилось в тревоге.

Она застыла, наблюдая как Семенов оглядываясь по сторонам, словно кого-то опасаясь, закинул руку через изгородь, чтобы нащупать задвижку калитки. Протяжный скрип заржавевших петель. Под его тяжелым шагом хрустит снег.

Марья поставила чашку в раковину и покралась к двери. Открыла гардеробный шкаф, присев к самому низу. Нащупав рукой, вытянула обрез двустволки. Отогнула дуло. Всего один патрон крупного калибра. Им можно и медведя остановить, а от бывшего неверного говнюка и вовсе мокрое место останется.

Правы, наверное, те кто говорят, что если достать оружие, то оно обязательно выстрелит.

Стрелять Марина не хотела, а вот попугать, чтобы убрался туда, откуда пришел — да.

Заскрежетал ключ в замочной скважине. Дверь дернулась, но примерзшая конденсатом, открылась только со второго рывка.

— М-Марина? — он ей обрадовался, якобы ничего не случилось. Улыбался во всю небритую харю, будто вернулся из дальнего похода, как к себе домой… Ага.

— Еще шаг, и я тебе башку разнесу, — она навела дуло и взвела курок. — Семенов, шутки в сторону. Пошел вон! Здесь тебе не рады.

Радость сползла с лица. Михаил уставился на обрез и в глазах мелькнуло узнавание… Она готовилась. Жена оборонялась сознательно и «башку разнесу» — не метафора, а его реальность. Сказала, значит сделает.

— А стреляй! — раскинул руки и сполз на колени. — Стреляй, Марин. Все равно без вас мне жизни нет. Я знаю, что натворил и такое не прощается…

Он полз… Полз поближе, заглядывая ей по-собачьи преданно в глаза: «Смотри, Марин. Ради тебя и помереть нестрашно». Чуть вздрогнул, когда дуло обреза уперлось в его горло. Сглотнул, дернув кадыком. Если блефовал, то блефовал красиво…

— Маринка, я многое понял, пока там… Сидел. Всю жизнь нашу с тобой провертел, как киноленту. Я все понял, родная. Про тебя. Про себя. Про наших сыновей. Искуплю! Работать стану день и ночь. Жить буду в бане… Только не прогоняй.

Его холодные руки вцепились в ниже колена. Марина задышала часто. Руки и ноги свинцом налились. Бросило в жар и липкой дорожкой побежало между лопаток минутная слабость.

— На жалость давишь? Детей вспомнил? А когда оставил нас без копейки ты о детях думал, тварина? Я ж тебя ненавижу так, что зубы ломит. Ненавижу настолько, что ты хуже свиного помета для меня. Не смей меня пачкать и касаться! — пнула его ногой в живот и он, ухнув, согнулся в три погибели, быстро отцепившись.

Ее трясло, лихорадило. В глазах мушки белые пляшут от скачущего давления. Но, слова Семенова не трогают. Слова — просто пыль, если не доказаны делом. А он свое черное дело уже сотворил и убил в ней в ней веру в мужское достоинство и честность. Под крышу захотел, когда другого выхода не оказалось?

— Бей! Бей! Хоть убей… Заслужил, Марин. Что хочешь делай… Самому от себя тошно. Мразь я распоследняя. Все растерял, все на ветер пустил. Люблю только тебя одну, Мариш, — стал рвать на груди дубленку, распахивая, типа: «Стреляй в горячее партизанское сердце!».

Лучше бы он про любовь не заикался вообще. В принципе. Любящий человек так не поступает. Не изменяет и не кидает своих детей на произвол судьбы. Влад из-за него чуть в беду не попал. Она малыша потеряла… Что Михаил знает о боли?

Ее улыбка была завораживающей и страшной одновременно. Марина дулом ткнула в этот тугодумный лоб. Ложь. Самая наглая ложь, которой тянуло противненько от него. Тому не понять, кто не чувствовал животный страх, который выделяет вонь вместе с потом.

— Вставай и пошли, Миша. Грохну тебя не здесь… Много чести полы твоей паршивой кровью запачкать.

— К-куда? — заморгал Семенов, который прекрасно понимал, что в доме, где их сыновья ему ничего не грозит.

— Сам у заброшенной мельницы застрелишься. Посмотрим, насколько ты смел в обещаниях. За любовь, Мишаня… Любишь говоришь? Докажи!