Глава 46. Костя

Моложаев узнал для меня, почему Моисеева Света попала в больницу. И потребность её навестить стала частью сегодняшних дел. Оказалось, виной всему «буллинг»! Как называют психологи травлю в подростковой среде. Инфа о том, кто именно вывел из строя «профессора», просочилась в ряды волей случая. Либо кто-то сболтнул на планёрке, а студенты услышали. Либо же кто-то из преподов выдал фамилию Светы, не зная, что этого делать нельзя.

Сказать: «Я был в шоке», равно – ничего не сказать. Я до сих пор пребываю в таком состоянии! Синицын, Кутепова Лиля и прочие личности, моральный облик которых и прежде меня волновал, отныне в моём «чёрном списке». Не знаю, как буду учить этих бесов уму. Учи, не учи, только толку не будет! Я полагал, что подобные вещи творятся за стенами школ. Но никак не в порядочных ВУЗах.

И хуже всего, что Синицын – мой тёзка. Он, как и я – Константин! Не все Константины – хорошие люди. Вот этот, к примеру, писал Свете гадости в личку и слал фото из ряда таких, что показывать стыдно. Светлана, не выдержав этого прессинга, резко слегла. Говорят, она резала вены. Но я не хочу даже думать об этом! Боюсь представлять, что случилось бы, если бы Свете подобная вещь удалась…

А сейчас я в больнице. В той самой больнице, где Света лежит. Я напротив палаты с зелёной табличкой. На которой написано «№1». Выдыхаю, беру себя в руки. Стучу.

Без ответа.

- Можно? – решаю открыть, заглянуть.

Внутри стоят несколько коек. Но только одна из них занята. Самая крайняя, возле окна.

«Вот и отлично», - решаю, что это мне на руку. Поговорить с ней обязан! Причём, без посторонних ушей.

Света лежит на спине и читает. Учебник, который я ей посоветовал.

- Экономический образ мышления, - приближаюсь к ней, - Как тебе? Нравится?

Она поднимает глаза. Незнакомая, бледная, робкая! Совершенно не та Моисеева Света, которая месяц назад признавалась в любви.

- Константин Борисович, - шепчет.

Пожимаю плечами:

- Решил навестить, - и стою, сунув руки в карманы. Боюсь приземляться на стул рядом с ней.

Она заправляет за ушко белёсую прядку. В таком виде она – абсолютный ребёнок! Больничный халат ей велик.

- Уходите, пожалуйста, - просит вполголоса, тихо.

Вот теперь выдыхаю. Вопреки её просьбе, сажусь. Отложив свой учебник, она смотрит в прорезь окна, где виднеется небо.

Я молчу, собираюсь сказать что-то важное. Света меня обгоняет:

- Ну, зачем вы пришли?

- Я пришёл убедиться, что с тобой всё в порядке, - решаю сказать. Но звучит как-то глупо, топорно!

- Со мной всё в порядке, - кивает она.

- Свет! – говорю, - Посмотри на меня.

Она усмехается:

- Вам рассказали?

И только теперь замечаю… Запястье руки забинтовано! Одной только, левой руки. Значит, резала правой? Неужели, взаправду? Ведь я так надеялся, это лишь слухи. Но, нет…

- Я бы пришёл всё равно, несмотря ни на что, - говорю откровенно.

- Мне так стыдно, - роняет она.

- Зачем? – я шепчу, - Ну, зачем?

Света в ответ пожимает плечами:

- Не знаю. Хотела себя наказать.

- Вот глупышка, - смеюсь, - Ты меня наказала. Ты в курсе?

- Вы простите меня, Константин, - отвечает, - Борисович.

- Да я не про то! – исправляюсь, - Ты хоть можешь представить себе, что я чувствовал? Как бы жил после этого? Если бы ты… если бы ты довела до конца.

Я киваю на бинт у неё на руке.

- Да там просто царапины, - хмыкает Света, - Я царапнула ножиком, кровь полилась. Тут мама вбежала! И вызвала скорую.

- А теперь… Что врачи говорят? – уточняю.

Она закрывает глаза:

- Говорят, что отпустят.

Я размышляю о том, что подобные случаи не проходят бесследно:

- Тебя поставят на учёт?

- Не поставят, - бросает Светлана, - Я сказала, что просто хотела себе сделать шрам. Ну, вы знаете, это сейчас направление есть. Шрамирование называется! Многие даже специально идут к косметологу делать. А я… на дому.

Усмехаюсь в ладони:

- И что тебе доктор сказал на такую идею?

Света кусает губу:

- Отругал!

- Вот и правильно сделал, - тянусь к ней, - Глупышка.

Рука её тонкая, хрупкая. Даже у Майки и то попрочней.

- Вы меня извините, Константин Борисович. Я, правда, всего этого не хотела! Когда писала про вас, то я думала… Думала, вас отругают. Ну, пристыдят. И всё! А оно… вон как вышло.

- Ничего, - пожимаю ладошку Светланы. Та лежат так безжизненно, словно мертва, - Знаешь что? – говорю, - Если ты это всё из-за буллинга, то… Прекращай! Это глупо. Синицын и прочие. Они же не стоят того? У Кости Синицына мозг размером с куриную гузку. А ты принимаешь всерьёз.

Она, отвернувшись к окну, произносит. И в голосе слышится боль:

- Они мне такие вещи писали. Вы просто не знаете.

«Кто? Кто они? И какие «такие»?», - хочу я спросить. Отодрать бы им задницы, всем!

- Люди бывают жестокими, Свет, - пожимаю её безразличные пальцы, - Не принимай на свой счёт всякие глупости. Нельзя позволять им тобой управлять.

Она машинально кивает:

- Я знаю. Я просто… запуталась.

- Что я знаю наверняка! – решаю свернуть, - Тебе нужно и дальше учиться. Не вздумай бросать! Поняла?

- Хорошо, я не брошу, - кивает Светлана. И даже подобие лёгкой улыбки возникает на бледном лице.

- Я думаю, возвращаться в наш ВУЗ тебе больше не стоит, - вздыхаю, - Но я предлагаю тебе переводом в другой. Он коммерческий, но тоже хороший! И специальность такая же есть.

- У родителей денег не хватит, - бросает Светлана.

Я, обхватив её тонкую руку, сжимаю в обеих своих:

- Свет, ты за это вообще не волнуйся, окей? У меня там приятель работает, Толя Зарецкий. Хороший учитель! Мы с ним диссертацию вместе писали. Я к нему обращусь, он пробьёт по бюджету.

Эта новость должна бы обрадовать. Но вместо этого, Света роняет слезу.

- Ну, ты что? – вопрошаю, пытаюсь поймать её взгляд.

Он всё также пронзителен, только печален.

- Вы такой хороший, Константин Борисович. Вы простите меня, что я так…

- Да, ну! Брось, - подношу её руку к губам.

«Осторожно», - в пределах сознания красная кнопка уже семафорит. Уже вынуждает меня прекратить. Раз уж Света мои похвалы принимала, как личную почесть. То касания губ может и вовсе неверно понять…

Но она улыбается, пальцы внутри моих рук оживают:

- Вы не злитесь?

Улыбнувшись, бросаю:

- Не злюсь! Я, правда, очень хочу, чтобы ты была счастлива, Свет. Обещай мне, что больше не будешь играться с ножами?

Она усмехается, в этот раз более явственно:

- Не буду.

- Ну, вот! Хорошо.

Вдруг позади слышен скрип. И в проёме двери возникает фигура подростка. Парнишка, лет двадцать, стоит, удивлённо сжимая в руках скромный белый букет из ромашек. Садовых ромашек! На которых девчонки любили гадать на любовь.

В первый момент я решаю, что парень ошибся палатой. Но когда он продолжает стоять, поднимаюсь со стула:

- Вы к Свете?

Кивает:

- Ага.

- Я уже ухожу, - говорю.

Обернувшись, смотрю на неё. Бледнота с лица спала. И щёки уже покраснели. Вот так! На душе сразу как-то теплеет. И заветный покой вытесняет тревожную мысль.

- Выздоравливай, Свет! Хорошо?

- Хорошо, - отвечает Светлана. И прячет улыбку под тенью пушистых ресниц.

Проходя мимо парня, бросаю ему:

- Не обижай её, понял? – беззлобно бросаю, как будто я – Светин отец.

Он смущается тоже. Кивает:

- Не буду, вы что?

- Ну, отлично! – говорю, потрепав по плечу.

Когда выхожу из больницы, то где-то внутри ещё прячется боль. За всех них! Юных, глупых, потерянных. Ведь я же и сам таким был. И моя несравненная Вита стояла у самого края обрыва. Не спрыгнула, да! Но я мыслями часто туда возвращаюсь. Туда, в этот миг. И пытаюсь понять, что бы стало, зайди я на лестницу позже?

Набираю Зарецкого. Тот отвечает не сразу. И, судя по звуку, жуёт. Я уже сообщил ему новость о том, что развода не будет. А вот диссертации быть! Он слегка поглумился над тем, что хотел обскакать меня в плане профессии. Но, увы, не получится! Неизвестно ещё, кто кого.

Говорю ему:

- Толь? Ты мне денег был должен, припоминаешь?

Толик на том конце провода хмыкает:

- Кость! Я отдам. Просто сейчас нет свободных. Я же недавно машину свою ремонтировал, помнишь? Колёса менял.

- Да я не о том! – прерываю поток красноречий.

Толик, с тех пор, как он стал независимым малым, перестал занимать у отца. Занимает у всех остальных! В том числе у меня. Возвращать не торопится. Так что и я не спешу занимать. А услуга на этот раз будет не денежной.

- А о чём? – недоверчиво требует Толик.

- У тебя в институте местечко осталось одно, на бюджет, - говорю утвердительно.

- Что? Не осталось, - пытается он увильнуть.

- Осталось, осталось, - бросаю, - Ты сам говорил!

- Да когда это было? – ворчит.

- Ты сходи на поклон к ректору. Скажи, мол, так и так. Девчонка, отличница, красный диплом. Будет вам поднимать престиж ВУЗа.

- Моисеева что ли? – вздыхает Зарецкий.

Я в ответ усмехаюсь:

- Она.

Слышу, как он шелестит перекусом.

- Чего не сделаешь для лучшего друга, - говорит, дожевав.

Я благодарен. За всё! И ему. И вселенной. Что спасла Моисееву Свету от глупых попыток свести счёты с жизнью. Что спасла нашу с Витой семью! Охота сказать, глядя в небо: «Спасибо». И я это делаю. Вскинув глаза, замерев посредине бурлящей людской суеты.

По прозрачной лазури небес скользит облачко. Формой оно как зефир. И такое же белое! Или на фоне небес оно кажется белым? На фоне небес, цвета Светиных глаз.

«Пускай у неё всё получится», - думаю я и сажусь в свой нагретый под солнышком Опель.