Глава 23. Детский сад

Выпиваю одну чашку кофе за другой и кажется, скоро станет дурно. Я полностью сосредоточена на работе, но то и дело между просмотром документов и прочими делами в памяти всплывают моменты в его машине: теплая ладонь на моей шее, низкий уверенный голос, поцелуй, который я не должна была позволять, но позволила.

Чужие так не смотрят друг на друга. В этом-то вся опасность.

Боже, только бы он не позвал. Пусть оставит. Пусть забудет.

Но в обед на столе мигает телефон. Беру его на автомате, включаю и вхожу в мессенджер. Это Амир.

«Во сколько нужно забрать Тимура из сада?»

Я поджимаю губы, тяну время. Не отвечать нельзя — он всё равно найдёт способ получить ответ. Самое худшее — к себе вызовет.

«В пять».

Ответ приходит почти мгновенно:

«В 16:30 на парковке встретимся».

Я стискиваю телефон так сильно, что белеют костяшки пальцев. Нет. Я не готова к новому разговору, к его близости, к его взгляду.

«Не надо, Амир. Не сегодня. У меня работы много».

Пауза. Несколько секунд надежды. И вдруг его резкий, сухой ответ:

«Я твой начальник. Я говорю тебе, что в 16:30 жду на парковке. На том же месте».

Ах вот как мы заговорили?

Я роняю лицо в ладони. Ну вот, Лена, поздравляю. Сама виновата. Зачем сказала ему о просьбе Тимура? Зачем дала себя поцеловать? Теперь ты в его руках, и выйти будет трудно.

До половины пятого я сижу, как на иголках. Цифры плывут, буквы путаются, коллеги что-то спрашивают, я отвечаю автоматически. Часы будто нарочно идут медленнее, и каждую минуту я чувствую, как внутри нарастает паника.

Наконец я встаю, собираю сумку, а подчиненные удивленно смотрят на меня. Обычно я ухожу после них и закрываю кабинет.

— Сына некому забрать. Поеду.

— До свидания, Елена Борисовна, — прощаются они, довольные, что я их ничем больше не нагружу сегодня.

С начальником договариваюсь быстро по телефону. Он воспринимает это спокойно, дай ему Бог здоровья, а мне побольше нервных клеток.

В лифте я смотрю на свое уставшее отражение и ругаю себя за всё сразу: за то, что позволяю ему вести игру и диктовать условия. Я всегда гордилась тем, что сама решаю, что правильно. Но перед ним я снова и снова теряю контроль. Прислонившись лбом к холодному зеркало и протяжно ною:

— Фааааааак. Черт бы тебя побрал, Амир!

Лифт мягко останавливается. Двери раздвигаются. Холодный воздух паркинга ударяет в спину. Я выхожу, поправляю ремешок сумки, приглаживаю волосы. Каблуки стучат по бетону, а я нервничаю так, что тошнота подступает к горлу. И твержу себе: это все ради сына, только ради сына.

Подойдя к машине Амира, открываю дверь с пассажирской стороны и сажусь в кресло. Он не говорит ни слова. Только поворачивает ключ, и двигатель рычит глухо. Я отвожу взгляд, включаю телефон, делаю вид, что переписываюсь, но на самом деле я просто открыла инстаграм.

— Как насчет парка в субботу? Ты подумала? — спрашивает он, когда мы едем по дороге.

— Не подумала. Я работала. Но война план покажет.

— Война? — быстро поворачивает ко мне голову. — Мы же воюем.

— Ты понял о чем я.

Он тяжело вздыхает и поворачивает направо.

— И еще я хотел бы познакомить Тимура со своим папой. Он уже знает.

Ну что ж, этого следовало ожидать. Придется теперь подстраиваться.

* * *

Когда мы подъезжаем к детскому саду, небо уже чистое. После утреннего дождя тучи разошлись, асфальт высох, и площадках шум и смех. Дети бегают гурьбой, яркие куртки мелькают между качелями и горками. Я ищу глазами знакомый силуэт.

Площадка младшей группы — в самом конце. И там, среди детского шума, мой Тим. Замечаю, как он утрамбовывает песок в игрушечный самосвал. Стучит по нему лопатой. Вождик мой… Вот ради кого я живу. Вот ради кого я должна быть сильной.

Он нас не замечает, зато это делает девочка из его группы. Она подбегает к нему, показывает на меня пальцем — мол, смотри, твоя мама пришла. Тим поворачивает голову и его лицо озаряет улыбка, а глаза блестят от радости. Маленькие ножки несутся по тропинке, он машет руками.

— Друг! — звонко кричит он, и сердце у меня сжимается.

Он не ко мне бежит — к нему. Прямо к Амиру.

Я останавливаюсь, прижав сумочку к боку, а Амир садится на корточки, раскидывает руки в стороны и, когда Тим добегает до него, он обнимает так сильно, насколько только может.

— Ты пришел ко мне, друг!

— Да, — Амир целует его и гладит по голове. — Мам сказала, ты попросил.

Вождик часто кивает, берет его за руку, заглядывает в лицо.

— Смотри, смотри, я на горке катался! И ещё мы песочный торт делали!

Амир слушает. Его строгие черты смягчаются, и я вижу в его лице то, чего никогда не видела раньше: беззащитную нежность.

Я откашливаюсь, чтобы вернуть себе голос, и подзываю сына.

— Тим, куртку застегни. Вечером прохладно.

Он нехотя отпускает руку друга, но, пока я застегиваю молнию, всё ещё поглядывает на Амира, словно боится, что тот исчезнет. Я вижу этот взгляд. Чувствую их связь, которая рождается у меня на глазах.

— Мам, давай позовём друга к нам! — Тимур кричит так звонко, что несколько мам и воспитательница оборачиваются. А вождику море по колено, у него сегодня праздник.

Амир поднимает на меня глаза. В них — вопрос и надежда, в моих — растерянность. Я вздыхаю и киваю:

— Ладно. Пошли.

А что мне еще делать? Не гнать же человека, когда наш дом в том же дворе, что и сад.

— Мам-мам! Возьми меня за руку! — просит сын и так получается, что Тим идет между нами, а мы держим его за ладони по обе стороны.

Так выглядит обычная, счастливая, полная семья. Правда мы — не семья.

Мы входим в лифт, но не успеваем нажать на кнопку, потому что слышим голос соседки:

— Придержите лифт!

Амир на автомате ставит ногу на входе, но я кусаю губу, потому что по голосу узнаю бабульку, которая уж очень любит сплетни. Она-то точно уже в курсе концерта, который закатила во дворе женкушка Амира.

— Ой, спасибо, — благодарит она, войдя в кабинку, и сразу же удивленно таращится на меня, затем на моего высокого, статного, презентабельного гостя. — Привет, Лен!

— Здравствуйте, — говорю я без энтузиазма.

— Здрасьте, — бодренько поправляет за мной Тим, сжимая мою ладонь.

— Гостей принимаете? — изогнув бровь, спрашивает она с ухмылкой.

— Как видите, — улыбаюсь, как ни в чем не бывало, но на самом деле сжимаю пальцы свободной руки в кулак.

И она просто бессовестно пробегается взглядом по Амиру. Небось сегодня позвонит своим подружка-курицам и обсудят Ленкиного женатика — того самого, от которого у меня сын. Ну смотри-смотри. Мне уже и так ниже падать некуда.

Двери лифта разъезжаются на шестом этаже. Соседка прижимается к стене, пропуская нас и я, кажется, слышу ее тихий смешок за спиной.

Держись, Лена! Пусть говорят, а ты иди дальше.

Как только за нами захлопывается входная дверь, квартира мгновенно оживает. Тим сбрасывает ботинки и куртку прямо посреди прихожей, а затем поворачивается к Амиру с требовательным видом:

— Ты тоже раздевайся! У нас дома так нельзя ходить.

Амир усмехается и снимает пиджак. Аккуратно вешает его рядом с курткой Тима. Меня это немного коробит, но я тут же беру себя в руки и говорю себе: “привыкай, он теперь будет часто приходить”.

— Тим, иди мыть руки, — командую я, пытаясь усмирить очередную волну нервозности. — Я пока макароны с сосисками сварю.

— Ух ты, Тим, — улыбается Амир. — У тебя макароны с сосисками. Я их тоже люблю.

— Обычно Тим ест у бабушки, — оправдываюсь я. — Но сегодня, сам понимаешь, я не успела ничего приготовить с утра. Поэтому — макароны.

— Брось, Лен. Я правда люблю макароны с сосисками.

— Да! Макароны! — соглашается вождик и тащит Амира за руку. — А давай я тебе всё покажу! У меня там машинки, автобусы, и гараж, который мне деда сделал из коробки!

— Сначала руки, — повторяю я строже.

— Ладно, ладно, — бубнит он и убегает в ванную. Амир идет за ним.

Я перевожу дух и ухожу на кухню, где у меня все валится из рук. Гремят кастрюли, я наполняю их водой и ставлю на газ. Нервничаю страшно, и кажется, что перед смертью не надышишься.

Из комнаты доносится смех Тима. Он тараторит без умолку, перечисляет марки машинок, показывает каждую. Я слышу, как Амир ему отвечает. Его голос спокойный, внимательный, неравнодушный. И вождик видит в нем не только друга, но и пример.

Страшно от того, что Амир так быстро вошел в нашу жизнь, будто всегда был здесь.

Я вытираю ладони о полотенце, но дрожь не проходит. В груди все натянуто до предела, и я знаю: дальше тянуть нельзя.

Вот он — тот самый момент истины. Я боялась его, откладывала разговор, пряталась за молчанием. Но пора. Сын должен знать.

Вода ещё не закипела, но я выхожу из кухни и иду по коридору к детской. Слышен звонкий, заразительный смех… Заглядываю в комнату и замираю.

Тим сидит верхом на Амире, вцепившись ему в плечи, и заставляет его ходить по комнате, изображая лошадку. Амир согнулся, но выполняет каждую команду, а маленький вождь смеётся так, что у него щёки розовеют. Видел бы кто-нибудь из офиса нашего председателя, ни за что не поверил бы. Жаль, телефона под рукой нет, я бы сняла это видео на память.

— Ну-ка, что тут у нас? — произношу я с притворной строгостью и вхожу в детскую.

Тим слезает со своей лошадки, но тут же хватает Амира за руку.

— Мам, смотри, он как настоящая лошадка!

Амир переводит взгляд на меня. В его глазах мелькает вопрос: сейчас? Я едва заметно киваю, присаживаюсь рядом с сыном, глажу его по волосам.

— Тимур, солнышко, можно мы с тобой поговорим серьёзно?

Он прищуривается так же, как иногда делает Амир.

— Да.

— Видишь, рядом с тобой сидит не просто друг, — я делаю паузу, и сердце срывается с обрыва. — Это твой папа.

Тим сначала хмурит брови, будто пытается понять шутку. Потом смотрит на Амира.

— Папа? — переспрашивает тихо. — Ты мой папа?

Амир протягивает руку и осторожно касается его нежной ладошки.

— Да, Тимур. Я — твой папа. И я очень рад, что, наконец, могу сказать это тебе.

В глазах сына целая буря эмоций. Секунда… и он бросается к нему, обнимает, прижимается щекой к груди.

— У меня есть папа! — лопочет он так счастливо, что у меня глаза щиплет от слез.

Амир крепко его обнимает, целует, покачивается вместе с ним, и его лицо тоже меняется: суровость уходит, остаётся только улыбка.

Я отворачиваюсь, делая вид, что поправляю игрушки на полке, но на самом деле я хочу скрыть слезы. Вот и всё. Тайна больше не тайна. Я не знаю, что нас ждет впереди, но прямо сейчас мой сын счастлив.

— Мам, давай позовём друга к нам! — Тимур кричит так звонко, что несколько мам и воспитательница оборачиваются. А вождику море по колено, у него сегодня праздник.

Амир поднимает на меня глаза. В них — вопрос и надежда, в моих — растерянность. Я вздыхаю и киваю:

— Ладно. Пошли.

А что мне еще делать? Не гнать же человека, когда наш дом в том же дворе, что и сад.

— Мам-мам! Возьми меня за руку! — просит сын и так получается, что Тим идет между нами, а мы держим его за ладони по обе стороны.

Так выглядит обычная, счастливая, полная семья. Правда мы — не семья.

Мы входим в лифт, но не успеваем нажать на кнопку, потому что слышим голос соседки:

— Придержите лифт!

Амир на автомате ставит ногу на входе, но я кусаю губу, потому что по голосу узнаю бабульку, которая уж очень любит сплетни. Она-то точно уже в курсе концерта, который закатила во дворе женкушка Амира.

— Ой, спасибо, — благодарит она, войдя в кабинку, и сразу же удивленно таращится на меня, затем на моего высокого, статного, презентабельного гостя. — Привет, Лен!

— Здравствуйте, — говорю я без энтузиазма.

— Здрасьте, — бодренько поправляет за мной Тим, сжимая мою ладонь.

— Гостей принимаете? — изогнув бровь, спрашивает она с ухмылкой.

— Как видите, — улыбаюсь, как ни в чем не бывало, но на самом деле сжимаю пальцы свободной руки в кулак.

И она просто бессовестно пробегается взглядом по Амиру. Небось сегодня позвонит своим подружка-курицам и обсудят Ленкиного женатика — того самого, от которого у меня сын. Ну смотри-смотри. Мне уже и так ниже падать некуда.

Двери лифта разъезжаются на шестом этаже. Соседка прижимается к стене, пропуская нас и я, кажется, слышу ее тихий смешок за спиной.

Держись, Лена! Пусть говорят, а ты иди дальше.

Как только за нами захлопывается входная дверь, квартира мгновенно оживает. Тим сбрасывает ботинки и куртку прямо посреди прихожей, а затем поворачивается к Амиру с требовательным видом:

— Ты тоже раздевайся! У нас дома так нельзя ходить.

Амир усмехается и снимает пиджак. Аккуратно вешает его рядом с курткой Тима. Меня это немного коробит, но я тут же беру себя в руки и говорю себе: “привыкай, он теперь будет часто приходить”.

— Тим, иди мыть руки, — командую я, пытаясь усмирить очередную волну нервозности. — Я пока макароны с сосисками сварю.

— Ух ты, Тим, — улыбается Амир. — У тебя макароны с сосисками. Я их тоже люблю.

— Обычно Тим ест у бабушки, — оправдываюсь я. — Но сегодня, сам понимаешь, я не успела ничего приготовить с утра. Поэтому — макароны.

— Брось, Лен. Я правда люблю макароны с сосисками.

— Да! Макароны! — соглашается вождик и тащит Амира за руку. — А давай я тебе всё покажу! У меня там машинки, автобусы, и гараж, который мне деда сделал из коробки!

— Сначала руки, — повторяю я строже.

— Ладно, ладно, — бубнит он и убегает в ванную. Амир идет за ним.

Я перевожу дух и ухожу на кухню, где у меня все валится из рук. Гремят кастрюли, я наполняю их водой и ставлю на газ. Нервничаю страшно, и кажется, что перед смертью не надышишься.

Из комнаты доносится смех Тима. Он тараторит без умолку, перечисляет марки машинок, показывает каждую. Я слышу, как Амир ему отвечает. Его голос спокойный, внимательный, неравнодушный. И вождик видит в нем не только друга, но и пример.

Страшно от того, что Амир так быстро вошел в нашу жизнь, будто всегда был здесь.

Я вытираю ладони о полотенце, но дрожь не проходит. В груди все натянуто до предела, и я знаю: дальше тянуть нельзя.

Вот он — тот самый момент истины. Я боялась его, откладывала разговор, пряталась за молчанием. Но пора. Сын должен знать.

Вода ещё не закипела, но я выхожу из кухни и иду по коридору к детской. Слышен звонкий, заразительный смех… Заглядываю в комнату и замираю.

Тим сидит верхом на Амире, вцепившись ему в плечи, и заставляет его ходить по комнате, изображая лошадку. Амир согнулся, но выполняет каждую команду, а маленький вождь смеётся так, что у него щёки розовеют. Видел бы кто-нибудь из офиса нашего председателя, ни за что не поверил бы. Жаль, телефона под рукой нет, я бы сняла это видео на память.

— Ну-ка, что тут у нас? — произношу я с притворной строгостью и вхожу в детскую.

Тим слезает со своей лошадки, но тут же хватает Амира за руку.

— Мам, смотри, он как настоящая лошадка!

Амир переводит взгляд на меня. В его глазах мелькает вопрос: сейчас? Я едва заметно киваю, присаживаюсь рядом с сыном, глажу его по волосам.

— Тимур, солнышко, можно мы с тобой поговорим серьёзно?

Он прищуривается так же, как иногда делает Амир.

— Да.

— Видишь, рядом с тобой сидит не просто друг, — я делаю паузу, и сердце срывается с обрыва. — Это твой папа.

Тим сначала хмурит брови, будто пытается понять шутку. Потом смотрит на Амира.

— Папа? — переспрашивает тихо. — Ты мой папа?

Амир протягивает руку и осторожно касается его нежной ладошки.

— Да, Тимур. Я — твой папа. И я очень рад, что, наконец, могу сказать это тебе.

В глазах сына целая буря эмоций. Секунда… и он бросается к нему, обнимает, прижимается щекой к груди.

— У меня есть папа! — лопочет он так счастливо, что у меня глаза щиплет от слез.

Амир крепко его обнимает, целует, покачивается вместе с ним, и его лицо тоже меняется: суровость уходит, остаётся только улыбка.

Я отворачиваюсь, делая вид, что поправляю игрушки на полке, но на самом деле я хочу скрыть слезы. Вот и всё. Тайна больше не тайна. Я не знаю, что нас ждет впереди, но прямо сейчас мой сын счастлив.