Глава 24. Сказка на ночь

Амир и Тим сидят за столом, а я ставлю перед ними тарелки с макаронами-спиральками и сосисками. Тиму специально сварила детские, которые он любит. Он нанизывает одну на вилку, морщится и говорит:

— Горячая.

— Да? — подхожу к нему. — Давай подую, — наклоняюсь и уже собираюсь подуть.

— Мам, не надо! — Тимур тут же останавливает меня и поворачивается к Амиру. — Пап, подуй!

Я замираю, и сердце внезапно колет, ведь раньше он всегда звал только меня. Я поджимаю губы, но ничего не говорю.

Амир берёт вилку у вождика, наклоняется к тарелке и дует на сосиску, потом протягивает обратно:

— Вот так. Теперь не горячо.

— Спасибо, папа! — радостно выкрикивает Тим и отправляет в рот кусочек.

Я отворачиваюсь к кастрюле, где ещё остаётся еда, и накладываю себе порцию. Внутри всё сжимается, появляется странное, горькое чувство — радость за сына, у которого наконец-то есть папа, и обида, что я будто отошла на второй план.

Поворачиваюсь к столу, сажусь и беру в руку вилку. Амир, почувствовав моё состояние, бросает на меня взгляд. Смотрит так, будто всё понимает, а в глазах проскальзывает чувство вины. Я вздыхаю, выпрямляюсь и позволяю этому моменту случиться. Пусть. Пусть они побудут вместе. Я дам им такую возможность, пусть мне и не по себе.

Тим счастливо жуёт и всё время косится на Амира, как будто проверяет, что он действительно здесь, никуда не исчез. А я сижу, слушаю, как вождик с набитым ртом рассказывает о друзьях из садика, и понимаю: наш маленький мир изменился — мы впустили в него третьего.

После ужина на столе остаётся привычный детский хаос: макароны, упавшие на скатерть, кружка, вокруг которой пролит чай, и прочий беспорядок. Обычно я одна всё убираю, но в этот раз Амир поднимается и молча собирает тарелки. Его движения уверенные, но спокойные, без лишней суеты.

— Ты можешь не… — начинаю я.

— Могу, — перебивает он и уносит посуду в раковину.

Я замолкаю, а потом мы втроём убираемся. Я вытираю стол, Тим носит ложки и вилки, стараясь повторять за нами, Амир моет посуду и учит его, что надо помогать маме. А потом я сама отправляю их играть в зале, потому что привыкла быть на кухне одна.

Какое-то время они катают по полу машины, играют в прятки и догонялки, разносят квартиру. Спустя час Амир подхватывает Тима на руки и говорит, что надо успокоиться, потому что скоро спать, а ему самому уже пора ехать.

Тим, к моему удивлению, не устраивает истерику, а кладёт ладони на его щёки и, заглядывая в глаза, просит:

— Пап, пойдём в комнату! Почитаешь мне книжку?!

Нет, этот ребёнок точно не в меня, потому что удивительным образом умеет добиваться своего вот этими жалобными глазками. Может, он и в этом в отца?

Амир немного растерян, но кивает:

— Конечно. Какую выберешь?

Через десять минут Амир уже сидит на кровати вождика и читает книгу про храброго зайчонка, который отправился в метель на поиски капусты. Голос моего босса низкий, спокойный, в нём нет привычной деловой жёсткости — только мягкость, которую я слышу лишь тогда, когда он говорит с сыном. Тим увлечённо слушает, прижимается к его боку, иногда перебивает: «А это кто? А что он сказал?» Амир терпеливо объясняет, гладит сына по волосам.

Я не выдерживаю и выхожу в коридор, прикрыв дверь. Слёзы подступают к глазам — тихие, упрямые. Радость и боль смешиваются, и я не знаю, чего больше.

Через полчаса Тим засыпает без пижамы. Я даже не додумалась его переодеть перед сказкой. Амир закрывает книгу, укрывает его, а я молча подхожу, наклоняюсь и целую сына в макушку. Встретившись взглядами с Амиром, мы дружелюбно улыбаемся друг другу. Это ничего не значит, говорю себе.

— Как много ты делаешь для него, — шепчет он.

— Такова мамская доля, — шучу я. — Тебе не пора? — Пора, — кивает он. — Засиделся, прости.

— Прощаю.

Мы тихо выходим из детской и прикрываем за собой дверь. В квартире полумрак, только из кухни тянется узкий прямоугольник света. Коридор, ведущий в детскую, тёмный и узкий. Я включаю здесь свет и прислоняюсь к стене. Амир делает то же самое, только стоит напротив.

— Он счастлив, — замечает Амир.

— Да, — отвечаю я едва слышно. — Для него всё так легко. Просто удивительно.

Пауза. Мы смотрим друг на друга, и слова больше не нужны. Напряжение между нами искрит.

— Лена, — снова его шёпот, от которого сердце у меня срывается в пропасть.

Оттолкнувшись от стены, Амир медленно подходит, останавливается совсем близко и обнимает меня за талию. Я чувствую, как теплеют мои пальцы, прижатые к холодной стене.

Его лицо склоняется к моему. Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают на выходе. И тогда он целует меня — осторожно, мягко, но во всём этом есть та сила, которой я боюсь и хочу одновременно. Я не сопротивляюсь. В какой-то миг руки сами находят его плечи, и я отвечаю на поцелуй. Он становится глубже, настойчивее, дыхание учащается, и в темноте всё вокруг исчезает — остаёмся только мы.

Мир сужается до его рук на моей талии и моих губ, которые тянутся к нему, несмотря на все запреты. Он притягивает меня к себе, и я забываю, где мы, что за дверью спит ребёнок.

Всё внутри горит, но где-то глубоко под этим огнём поднимается другая сила — страх. Я отрываюсь от него резко, так, что дыхание сбивается. Лбом упираюсь в его плечо, сжимаю пальцы в кулаки.

— Лена, — его голос глухой, он хочет сказать больше, но я не даю.

Я поднимаю глаза и смотрю прямо, хотя внутри всё дрожит.

— Не делай так больше. Пожалуйста.

Тишина падает между нами тяжёлым камнем. Он сжимает челюсть, взгляд становится твёрдым.

— Ты безумно мне нравишься. Меня к тебе тянет...

— Я не могу, — поджав губы, мотаю головой. — Не имею права брать чужое.

Мы снова молчим. Его ладонь ещё лежит на моей талии, но я отстраняюсь и прижимаюсь спиной к стене.

Он смотрит долго, будто хочет сказать ещё что-то, но вместо этого делает шаг назад. Его руки опускаются вдоль тела.

— Хорошо, — твёрдо произносит он. — Но я не остановлюсь.

Я закрываю глаза. Вот этого я и боюсь больше всего.