Глава 21. Божественное

Это самое долгое и размеренное, расслабленное утро из всех. Утро ореховых поцелуев, малиновых объятий, кротких и не только ласк. Мы устали и впервые никуда не торопимся, позволяем себе наслаждаться теплом и близостью другого столько, сколько хочется.

Однако жизнь за тонкими голубыми стенами нашего дома не останавливается: где-то высоко над нами раздаются голосящие крики пролетающего мимо косяка крупных серых птиц – гусей.

Я вижу, как молниеносно сужаются зрачки Альфы, когда он бросает взгляд на небо сквозь приоткрытую дверцу палатки. Ещё через пол секунды его уже нет рядом со мной, как и его лука. К тому моменту, когда наружу выбираюсь и я, он уже стоит на самом краю чаши, выгнувшись в своей особой охотничьей манере и натянув тетиву. Она выпрыгивает из его руки вместе со стрелой, и пару секунд спустя одна из многочисленных птиц в косяке выбивается из общего строя, взмахивает ещё раз крыльями и камнем падает вниз. Альфа, прищурившись, следит за тем, где упадёт его добыча.

– Я скоро вернусь, – обещает мне, выдёргивая из наших рюкзаков фляги и свой мачете. – Подберу птицу и воды заодно наберу. А ты никуда отсюда не отлучайся!

– Мне в туалет нужно! – возражаю я.

Альфа выпрямляется и указывает ножом на водостоки.

– Пожалуйста! – гипнотизирует меня взглядом. – Никуда без меня не ходи!

И я слушаюсь. Попробуй не послушайся, когда в каждый звук в слове вложено столько веса. И потом, я понимаю его страх. Ему плевать на то, что в туалет мне придётся ходить в водосток, главное – безопасность.

– Хорошо, – обещаю ему.

Его нет дольше, чем необходимо. Ну, по крайней мере, мне так кажется. Я успеваю сходить в туалет и понаблюдать, как испаряются следы моего преступления: чаша всегда остаётся одинаково тёплой, будь то день или ночь. И это странно. Очень странно.

К тому моменту, когда быстро шагающий по каменным выступам Альфа появляется в поле моей видимости, неизвестность и неопределённость уже успели превратиться в страх и тревогу.

– И долго мне тут, как в тюрьме, сидеть? – кричу ему сверху, как только он приближается на достаточное расстояние, чтобы услышать.

– Нет, – спокойно отвечает он. – Спускайся. Только наши зубные щётки прихвати. Тут совсем неподалёку есть источник.

Только приглядевшись повнимательнее, я замечаю, что здорово отросшие волосы Альфы приглажены назад – он умылся. А ещё нашёл свою добычу и прихватил по пути парочку хороших дров.

Легко сказать, спускайся! А как это сделать? Жаль, что я проглядела, как слез Альфа. Его как ветром сдуло – нырнул под чашу и через секунду уже бежал по камням с зажатым мачете в руке.

Можно попробовать ухватиться за верёвку и спрыгнуть, как, вероятнее всего, и сделал он, но есть риск, что я не удержу её в руках. Можно пятиться задом и понемногу опускаться вниз, но у меня никак не получается обхватить верёвку ногами достаточно плотно и надёжно, чтобы она удержала меня от падения.

– Погоди-погоди, – в конце концов, останавливает меня Альфа. – Так ничего не выйдет, слишком опасно. Сейчас я поднимусь и помогу.

Мои щёки, конечно же, становятся пунцовыми от такого позора. Я изо всех сил стараюсь успокоиться и не усугублять своё положение, пока Альфа поднимается по верёвке.

– Просто у тебя совсем нет сил в руках, – ласково утешает меня он, как только оказывается рядом. – Ты ещё не до конца выздоровела.

Я сильно сомневаюсь в том, что они у меня имелись и до болезни, но решаю промолчать.

– Для нас главное, чтобы у тебя были силы идти, а с этим вроде бы всё в порядке. Хватайся одной рукой за прут, другой держись за мою руку. Я понемногу буду тебя опускать, а ты ногами старайся нащупать верёвку, – всё так же ласково командует он.

Так, когда моя ладонь зажата в его руке, спускаться гораздо легче, удобнее, и даже как будто сил в тех самых руках прибавилось. Альфа отпускает мою руку, только когда я достаточно надёжно вишу на своей, обхватив верёвку ногами. А съехать по ней, всего лишь контролируя скорость конечностями – много ума не надо.

Мы давно уже забыли, что такое зубная паста и мятная свежесть во рту по утрам, но продолжаем регулярно полировать свои зубы щётками.

– А вода не такая и холодная, – задумчиво замечаю я.

– Да.

– Это странно…

– Ну… не очень. Это горы, а там, где горы, может быть всё, что угодно.

– И даже никогда не остывающий каменный гриб?

– И даже это.

Пару часов спустя, когда мы уже соорудили костёр у подножия своего гриба и коллективными усилиями отчистили тушку гуся от перьев, от нашего котелка струится до изнеможения ароматный запах варёного мяса. Мы давно не если так вкусно и так сытно.

– Я же говорил, не пропадём! – довольно щурится Альфа и с усердием откусывает от своего куска.

– А я в этом и не сомневалась, – тихонько сообщаю ему.

Я никогда не знаю наверняка, что именно и почему сделает его счастливым. Не способна угадать, какие мои слова заставят его глаза сиять вот так, как сейчас. И это не просто улыбка, это наивысшая степень удовлетворения, какая может быть написана на человеческом лице.

Хвалить его всегда и во всём? Цыпа так делала, но её похвалы вызывали у него раздражение. Красивая не просто хвалила, а пела ему оды, другие девушки тоже, и даже Рэйчел, но он никогда и никак не реагировал, словно и вовсе не слышал их слов. Вскоре они поняли, что это бессмысленно, и перестали комментировать его подвиги. Тогда почему же теперь он так доволен собой?

Настолько доволен и счастлив, что даже самому стало неловко, и пришлось опустить взгляд. Но даже так, когда он прячет своё лицо, хоть и не очень усердно, и дожёвывает свой обед, мне видно, как упорно и вопреки необъятной воле хозяина продолжают улыбаться его красивые губы.

После обеда мы заваливаемся спать в уютной чаше своего гриба. Проснувшись, обнаруживаем, что день близится к концу, и разогреваем остатки гуся над костром. Такой вид приготовления оказывается ещё вкуснее, чем простое кипячение в котелке.

– Долго мы тут пробудем? – я задаю, наконец, уже давно мучивший меня вопрос.

– А ты как? Отдохнула?

– Отдохнула. А ты?

– Я тоже, – улыбается.

– Но я бы тут осталась… на дольше.

– Ты же знаешь, что мы не можем, – мягко отвечает он. – Но… у нас тут есть ещё одно дело. Согласишься со мной прогуляться?

– Конечно!

Ещё бы! Как он может в таком сомневаться?

– А куда? – спрашиваю я.

– Ну, мне интересно найти начало ручья, в котором вместо ледяной течёт едва прохладная вода. Где-то же она… согревается?

А действительно, где она нагревается?

И вот, стянув петлю нашей верёвки с металлического прута и спрятав её в рюкзаке, мы отправляемся на вечернюю прогулку. Идти вдоль ручья поначалу непросто: по пути то и дело попадаются густые кустарники, которые приходится обходить, существенно удлиняя путь, но чем выше мы поднимаемся, тем их становится меньше, и тем чаще попадаются камни, пока дорога и вовсе не превращается в череду чёрных выступов.

Очень скоро мы оказываемся в тёплом тумане.

– Что это? – шёпотом спрашиваю я Альфу.

– Похоже на облако, – отвечает он.

Внезапно где-то далеко позади нас раздаётся громкий ухающий смех.

– А это что? – ещё тише спрашиваю я.

– Птица? – предполагает он.

Смеющаяся птица, сумерки, бесконечное облако – мне становится не по себе.

Rosie Carney – Bare

Однако переживать приходится недолго, очень скоро облако заканчивается и перед нами возникает довольно странная картина: среди чёрной горной породы выступают гладкие белые подтёки известняка, словно каша, вытекающая из чугунного котла. Всё это утопает в голубом, неторопливо парящем и клубящимся над водой пару.

Вряд ли и в прошлой жизни мои глаза видели что-либо более завораживающее: белые сопки, иссиня-чёрные остроконечные вершины, пёстрые, словно окроплённые бока гор; одевающая их подножия изумрудная шуба медленно меняющая свой цвет на индиго, по мере того как небо темнеет до сине-карминового и растворяется в лимонной дымке облаков.

И всё это окружает неровные, но совершенно гладкие белоснежные заводи, рассыпанные, словно бусины, то тут, то там. И даже в сумерках вода купели светится ясным, чистым, умиротворяюще бирюзовым цветом.

– О Господи… – вырывается у меня.

Я как завороженная опускаю в неё свои руки и от удовольствия закрываю глаза – она даже не тёплая, а приятно горячая, расслабляющая. Очень скоро и мои ноги не просят, а требуют молочную купель. Почти трясущимися от нетерпения руками я развязываю шнурки на кроссовках, стягиваю давно не стиранные носки, и когда ступни погружаются в воду, не дожидаясь, пока руки закатают штанины, чтобы не намокли, я впадаю в состояние близкое к эйфории. Даже голова кружится от удовольствия и сердце вначале замедляется, а потом начинает биться чаще.

«Надо бы сказать Альфе, что вода тёплая, пусть и он опустит в неё свои ноги, пусть и ему будет также крышесносно, как и мне», – только успеваю подумать я.

Но едва удаётся разлепить глаза и открыть рот с целью произнести вслух задуманное, как затуманенным своим взглядом я замечаю бедро, талию, плечо и руку, точнее, тревожно идеальную линию изгибов мышц на ней. Всё это плавно, неторопливо, умело наслаждаясь каждым мгновением, исчезает под водой. Последними в бирюзовом молоке растворяются его чёрные локоны на макушке.

Через мгновение и ещё до того, как я успеваю всерьёз испугаться, тёмная голова Альфы выныривает на поверхность. Он наклоняется назад, убирает руками волосы, затем укладывает затылок на край купели и закрывает глаза.

– А что… так тоже можно было? – вопрошаю я.

Вообще-то, вопрос этот был мною задан самой себе, но Альфа, улыбнувшись, отвечает:

– А почему нет?

И я хватаюсь за молнию куртки. Кто бы мог подумать: в такой дикости, холоде, камнях, дремучем лесу, и такое невероятное, на грани магии чудо?

Куртка, толстовка, под ней ещё тонкий свитер, футболка…

Он не отрывает от меня взгляд, следит за каждым движением, и чем больше одежды оказывается на камне, тем темнее становятся его глаза.

– Можешь… не смотреть? – прошу его я.

– Нет, – качает головой.

– Ты же… и так уже всё видел!

– Видел… но не так.

Мои руки замирают на лямках бюстгальтера, потому что я не могу решиться сделать это при нём. Пусть бы он смотрел, но хотя бы исподтишка, а не так открыто…

– Пожалуйста, – тихо просит. – Можно мне хотя бы это?

Однажды я назвала его хитрым и позднее очень жалела, болела моя душа о том, что обидела того, кого должна беречь больше всех на свете. Теперь, кажется, моя память нашла правильное слово – мудрость. Только мудрый человек знает, как попросить, чтобы отдали легко и с открытым сердцем.

Lisa Gerrard – The Host Of Seraphim

В награду за щедрость я получаю даже больше чем он – новую истину. Оказывается, нужно быть абсолютно голой, чтобы тебя укутали в самое нежное, самое ласковое, самое будоражащее покрывало на свете – взгляд любящего мужчины.

И стоит мне вновь спрятаться от него в голубом горячем молоке, как он снова просит:

– Иди ко мне!

Просит, но не ждёт, пока послушаюсь – притягивает к себе обеими своими ручищами, нетерпеливый. И то, что я испытываю, прильнув к его сильному телу всем своим, не сравнится даже с этой бирюзовой горячей ванной.

Мы, прижатые друг к дружке, наши сжимающие руки – самая естественная вещь в природе, самая правильная. Такая же точно, как небо, уже покрасившее наши носы, лбы, щёки и всё вокруг в багряное зарево. Утро? Вечер? Никто не знает. Мы в безвременье, в абсолютно новом, только что созданном измерении – нашем мире.

Я закрываю глаза, вернее, они делают это сами, потому что на моём языке и губах вкус его кожи. Все эти месяцы я словно новорожденный зверь, инстинктивно тыкалась мордой во все стороны в поисках умиротворения, а оно всегда, с самого первого мгновения моей жизни было прямо перед носом. Я, как глупый, беспомощный, рождённый с дефектом, а потому самый слабый в помёте щенок, добровольно отказалась от материнского тепла и молока.

Местами здесь лежит снег – чем дальше от парящихся заводей, тем его больше. Здесь холодно, но мы не почувствовали холода, пока шли в тёплом облаке.

Снег вокруг купелей тоже розовый там, где на него попадает небесный свет, а тени в следах наших шагов ультрамариновые, с каждой секундой заката темнеющие до индиго.

Я не помню, как моя грудь оказалась на поверхности, не помню, как его губы очутились на ней – мне слишком было хорошо, чтобы противиться. Но когда его рука соскальзывает с моего живота ниже, я словно выхожу из транса и хватаюсь за его запястье.

И тут он произносит фразу, которую я буду тысячи раз анализировать и пытаться понять, почему в тот миг она возымела на меня такое мгновенное гипнотическое действие:

– Это же я!

Никто не спросил его, а что, в сущности, означает «это же я», кто этот «я», и с чего он взял, что этим «я» не может быть кто угодно?

– Я сделаю приятно… – шёпотом внушают его мокрые губы в самое моё ухо.

В последнее время я верю всему, что он говорит, каждому слову и каждому обещанию.

Приятное заставляет моё тело не только выгнуться дугой, но и открывает совершенно новый мир, в котором, оказывается, оно способно испытывать такое. Наступает момент, когда мне кажется, что на кончиках его пальцев живёт волшебство, какая-нибудь золотая пыль, не иначе. Тому, что я чувствую, ощущаю, испытываю физически, подходит только одно слово – божественно.

Это божественно. Непревзойдённо прекрасно.

Если бы не стальная хватка Альфы, от восторга я бы, наверное, выскочила на снег совершенно голой. Если бы не его рот, ни на секунду не отпускающий мой, я бы, скорее всего, закричала так, что мой голос услышали бы на другом конце планеты. Услышали бы, но не узнали, потому что люди таких звуков издавать не способны – только какие-нибудь полубоги. А Альфа в этом мгновении – бог, подаривший смертной девушке свою благодать.

Его последний поцелуй мягкий и кроткий – он отпускает меня чтобы отдышалась, но выражение лица его заставляет покрыться мурашками.