18 глава

Лежу без сна, уставившись в потолок. В темноте проступают смутные очертания лепнины — виноградные лозы, переплетенные с незнакомыми цветами, словно чьи-то застывшие в гипсе объятия. Постель слишком мягкая — тело проваливается в нее, как в облако. Слишком большая — можно раскинуть руки и не достать до края. Слишком пустая — холод чужого пространства обволакивает кожу, заставляя ежиться под шелковым одеялом.

После приступа меня трясло еще несколько часов. Мелкая дрожь пробегала по телу волнами — от затылка к кончикам пальцев. Дан уложил меня сам, его руки были осторожными и теплыми. Укрыл одеялом, подоткнув края, как делают с детьми. Сидел рядом на краешке кровати, и матрас прогибался под его весом, создавая иллюзию защиты. Ничего не спрашивал — только держал за руку, поглаживая большим пальцем костяшки.

И это было хуже всего.

Потому что я вспомнила. Не все, не целиком — обрывками, вспышками. Что-то больное пульсировало в груди. Что-то сильное сжимало горло невидимыми пальцами. Что-то удушающее, от чего хотелось кричать, но крик застревал где-то между ребрами.

Теперь сон не идет. Веки горят, но стоит их закрыть — и в темноте начинают плясать тени воспоминаний, которые я не могу поймать.

Ворочаюсь с боку на бок. Шелковые простыни скользят по коже — непривычно гладкие, прохладные, чужие. Они пахнут лавандой и чем-то еще — дорогим, незнакомым. В моей прежней жизни были такие же простыни?Память упрямо блокирует это.

Поднимаюсь. Босые ноги касаются мягкого ковра — он такой густой, что пальцы утопают в ворсе. Подхожу к окну. Луна заливает сад серебром, превращая мраморные статуи в бледных призраков, застывших в вечном танце. Тени от кипарисов ложатся на дорожки черными полосами. Где-то далеко ухает сова — одинокий, тоскливый звук.

Красиво. Настолько красиво, что сердце сжимается.

И жутко одновременно. Как декорации к фильму ужасов — слишком идеальные, слишком неестественные.

Возвращаюсь в постель. Простыни уже остыли, и приходится заново согревать их теплом тела. Закрываю глаза. В висках пульсирует кровь — тук-тук-тук. Пытаюсь не думать о том, почему я бежала.

От кого?

Куда?

Сон приходит под утро — рваный, беспокойный. Снятся бесконечные коридоры, двери, которые не открываются, чьи-то шаги за спиной — все ближе, ближе...

Просыпаюсь от солнечного луча, светившего прямо на лицо. Теплый, почти осязаемый, он пробивается сквозь щель между шторами.

Какое-то время просто лежу, моргая, привыкая к реальности. Сердце еще колотится после кошмара, но утренний свет успокаивает. Комната залита мягким золотистым сиянием, и сейчас она кажется почти уютной. Высокие потолки создают ощущение воздуха и простора. Бледно-голубые стены цвета утреннего неба. Белая мебель с золотой отделкой поблескивает в солнечных лучах. На туалетном столике — свежие цветы в хрустальной вазе. Белые розы и что-то сиреневое, нежное. Кто-то принес их, пока я спала. От этой мысли по коже бегут мурашки.

Встаю. Ноги подгибаются — слабость после вчерашнего. Босые ступни утопают в пушистом ковре — приятно, но чужое. Все здесь чужое.

В гардеробной — одежда. Много одежды. Платья, юбки, блузки — все примерно моего размера. Моя? Чья-то еще? Не помню, чтобы что-то такое привозила и разбирала вчера свой чемодан.

Провожу пальцами по шелковой блузке — холодная, скользкая, как змеиная кожа. Выбираю простое платье — кремовое, легкое, до колена. Оно пахнет свежестью, будто только что из прачечной.

Привожу себя в порядок у зеркала. В ванной все необходимое — расчески, заколки, даже косметика. Новая, нераспечатанная. Будто кто-то готовился к моему приезду.

Отражение смотрит на меня настороженно. Бледная кожа почти прозрачная, под глазами фиолетовые тени — следы бессонной ночи. Волосы спутались, приходится долго и терпеливо расчесывать, распутывая узелки. С каждым движением расчески вспоминаю что-то... чьи-то пальцы в моих волосах? Нежные или грубые? Память ускользает.

«Ты справишься. Со всем справишься», — говорю себе беззвучно, глядя прямо в глаза отражению. Оно выглядит неубедительно.

Выхожу в коридор.

Тишина обволакивает, как вата. Даже шаги по мраморному полу звучат приглушенно. Утренний свет льется через высокие окна, отбрасывая на пол золотые прямоугольники. Пылинки танцуют в солнечных лучах — медленный, завораживающий танец. Портреты на стенах выглядят менее зловещими днем — просто старые картины в тяжелых рамах, просто неизвестные мне люди…

Спускаюсь по лестнице, крепко держась за перила. Мрамор прохладный под пальцами, отполированный. Сколько людей спускались по этим ступеням?

В столовой накрыто к завтраку. Длинный стол из темного дерева, белоснежная скатерть с вышитыми по краям виноградными листьями, тонкий фарфор с золотой каймой, серебро, которое слепит глаза бликами. Все это великолепие — для троих человек? За столом пусто. Тишина звенит в ушах.

Сажусь на стул с высокой спинкой. Бархатная обивка мягкая, но что-то колет между лопаток — тревога?

Предчувствие?

Что еще должно произойти?

Жду. Минута. Две. Пять.

Появляется молодая служанка — юная, может, восемнадцать лет. Темные волосы собраны под белым чепцом, россыпь веснушек на носу делает ее похожей на испуганную школьницу. Она несет серебряный кофейник и вдруг застывает на пороге, увидев меня.

Кофейник дрожит в ее руках. Мелкая дрожь, но я вижу, как подрагивают ее пальцы.

Ее глаза расширяются. В них — не удивление. Ужас. Чистый, животный ужас.

— Buongiorno, — говорю неуверенно. Голос звучит хрипло после бессонной ночи.

Девушка не отвечает. Смотрит на меня так, словно увидела призрака. Или хуже — того, кто должен был стать призраком. Ее губы беззвучно шевелятся, будто она молится. Она делает шаг назад, потом еще один, почти пятится. Ставит кофейник на стол — фарфор звякает о серебряный поднос — и почти выбегает из комнаты. Слышу, как стучат ее каблучки по мрамору коридора. Быстро, панически быстро.

Что это было?

Сердце колотится. Наливаю себе кофе сама. Руки подрагивают, приходится держать чашку обеими ладонями. Кофе обжигающе горячий, крепкий, с легкой горчинкой. Итальянский, настоящий.

Появляется другая служанка — постарше, полная, с мягким, добрым лицом. Материнский тип. Несет корзинку с выпечкой — круассаны, булочки с изюмом, что-то с корицей, судя по запаху. Видит меня — и роняет корзинку прямо на стол. Круассаны раскатываются по скатерти, один падает на пол с мягким шлепком.

— Боже мой, — выдыхает она на итальянском, прижимая пухлую руку к груди, к тому месту, где под черным передником бьется сердце. Лицо белеет, на лбу выступает испарина.

Я медленно опускаю чашку. В груди все сжимается.

— Что-то не так? — мой голос звучит слишком высоко, слишком тонко.

Женщина качает головой — резко, отрицающе. Но пятится к двери, не сводя с меня глаз. Ее взгляд прикован к моему лицу, словно она боится отвернуться. Словно я — что-то опасное. Хищное. Или больное — заразное.

Или...

Мертвое.

Холодок пробегает по спине, поднимается к затылку, где волоски встают дыбом.

Женщина исчезает за дверью. Слышу ее тяжелое дыхание в коридоре, потом — удаляющиеся шаги.

Остаюсь одна. В огромной столовой, за огромным столом. Кофе остывает в чашке, покрывается тонкой пленкой. Откусываю круассан — слоеное тесто с маслом, должно быть вкусно, но я не чувствую вкуса. Только текстуру — сухую, царапающую горло.

Шаги. Мерные, уверенные.

Оборачиваюсь так резко, что шея хрустит. Кто еще решил на меня поглазеть?

В столовую входит та самая женщина в черном — экономка, которую я видела вчера. Невысокая, сухощавая, с прямой спиной и поджатыми губами. Лет пятьдесят, может, больше. Седые волосы собраны в тугой пучок, ни одного выбившегося волоска. Лицо строгое.

Но глаза...

В глазах — страх. Нет, больше. Ужас, загнанный глубоко внутрь, придавленный годами службы, но все еще живой, все еще жгучий.

Она быстро оглядывается — проверяет, что мы одни. Взгляд мечется по углам, задерживается на дверях. Потом подходит ко мне — быстро, решительно, как человек, прыгающий в холодную воду. Хватает за руку. Пальцы у нее ледяные и цепкие, ногти впиваются в кожу.

— Уезжайте, — говорит она на итальянском, быстро, сбивчиво, почти шепотом. Слова слипаются, но я понимаю. — Прошу вас, синьорина. Уезжайте отсюда как можно скорее. Сегодня. Сейчас.

Пытаюсь вырвать руку — не получается. Хватка железная, отчаянная. Кости запястья ноют.

— Что? Почему? — в горле пересохло, слова царапают.

— Не доверяйте им, — продолжает она, и в ее голосе — мольба. Глаза блестят, на них наворачиваются слезы. — Обоим. Ни синьору Даниелю, ни синьору Демьяну. Они не те, за кого себя выдают. Вы не понимаете, во что вы вляпались. В прошлом вы тоже этого не понимали, пока не стало слишком поздно, и…

— Сильвия.

Голос Демьяна — холодный, спокойный — разрезает воздух.

Экономка отпускает мою руку так резко, словно обожглась. Отступает на шаг. Лицо ее мгновенно становится каменным, непроницаемым.

— Синьор Демьян, — она склоняет голову. Спина выпрямляется еще больше, если это вообще возможно. — Синьор Даниель. Доброе утро. Завтрак готов, как вы просили.

— Вижу, — Дем входит в столовую, и за ним — Дан.

Оба в светлых рубашках с закатанными рукавами. Выглядят отдохнувшими, расслабленными. Домашними. Дан улыбается, Дем спокоен как всегда. Утреннее солнце играет в их волосах.

Красивые. Оба невозможно красивые.

И от этого еще страшнее.

Контраст с тем, что я только что услышала, бьет под дых, выбивает воздух из легких.

— Сильвия, — Дан улыбается, но улыбка не достигает глаз. Они остаются холодными, внимательными. — Можешь идти. Мы сами справимся.

Экономка кланяется и выходит. Быстро. Не оглядываясь. Но в дверях на мгновение замирает, и я ловлю ее взгляд — полный отчаяния и жалости.

Потом дверь закрывается.

Дан садится справа от меня, его колено касается моего под столом. Дем — напротив, и я чувствую его взгляд на себе, тяжелый, изучающий.

Как ни в чем не бывало.

— Как спала? — спрашивает Дан, накладывая себе омлет из серебряного блюда. Движения плавные, расслабленные.

Смотрю на него. На Дема, который режет круассан с хирургической точностью. На дверь, за которой скрылась Сильвия.

«Не доверяйте им обоим».

«В прошлом вы тоже этого не понимали, пока не стало слишком поздно».

— Нормально, — отвечаю и отпиваю остывший кофе, чтобы скрыть дрожь в руках.

Девочки, скидки!

Двойной подход для пышки: https:// /shrt/XBVA

Сладкое на ночь вредно: https:// /shrt/L52r

Все равно будешь нашей: https:// /shrt/3s_F