21 глава

Дан

Провожаю ее взглядом, не в силах отвести глаз.

Спина идеально прямая, плечи развернуты с почти королевским достоинством. Каблуки отстукивают по мрамору четкий, яростный ритм — каждый шаг звучит как приговор. Она не оборачивается, даже не думает обернуться. Поднимается по лестнице, и шелк домашнего халата струится за ней невесомым шлейфом.

Провожу рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Щетина царапает ладонь — забыл побриться. Забыл нормально поесть. Забыл обо всем на свете, кроме работы и бесконечных попыток не думать о ней каждую чертову секунду. И вот результат — она здесь, она хочет ехать с нами, а я совершенно не готов.

Охранник вырастает из тени бесшумно, как и положено профессионалу.

— Синьор?

— Свяжись с Лукой. Пусть выведет дополнительную группу на сегодняшний вечер. — Мой голос звучит ровно и деловито, хотя внутри бушует настоящий шторм. — Ангелина едет с нами. Охранять внимательно. Если хоть один волос упадет с ее головы…

Я не заканчиваю фразу, но в этом нет необходимости. Марко понимающе кивает и растворяется в полумраке так же беззвучно, как появился.

Дем стоит у высокого окна, скрестив руки на широкой груди. Его взгляд — тяжелый и непроницаемый — буравит меня насквозь.

— Это плохая идея, Дан.

— Я знаю.

— Клуб — не место для нее. Особенно сейчас и сегодня. Там будет Саймон, будет Контарини. Люди, которые только и ждут момента, чтобы…

— Я знаю, — повторяю я, направляясь к бару. — Но попробуй ее останови и выживи.

Хрусталь мелодично звенит, когда я снимаю тяжелую пробку с графина. Виски льется в стакан. Наливаю второй и протягиваю Дему.

Он не двигается с места, продолжая буравить меня взглядом.

— Мы можем ее остановить…

— Нет, не можем.

— Дан…

— Нет. — Делаю глоток, и виски обжигает горло привычным жаром, возвращая ясность мыслям. — Ты сам слышал ее. Либо мы берем ее с собой — либо она улетает. И что тогда? Скажи мне, как долго мы еще продержимся без нее? Как долго мы вообще будем существовать?

Тишина повисает между нами, тяжелая и вязкая.

Наконец Дем отлипает от окна, подходит ближе и забирает стакан из моей руки.

— Мы могли бы...

— Что? — Я резко разворачиваюсь к нему лицом. — Запереть ее в этом доме? Снова солгать? Снова принять решение за нее, не спрашивая? Мы уже пробовали этот путь, помнишь? Три года назад. И к чему это привело?

Удар ниже пояса — я вижу это по тому, как дергается его челюсть, как темнеют глаза, наливаясь болью и виной.

— Тогда было другое время.

— Было то же самое, — возражаю я, чувствуя, как горечь поднимается в груди. — Мы решили, что знаем лучше. Что она слишком молода, слишком наивна. Что ее чувства — всего лишь детская влюбленность, которую нужно вылечить, вовремя отпустить. И что мы в итоге сделали?

Тишина становится невыносимой, давит на плечи непомерным грузом.

— Сломали ее, — произношу я то, что мы оба знаем.

Дем молчит, уставившись в свой стакан. Янтарная жидкость покачивается мелкими волнами — он сжимает хрусталь так сильно, что, кажется, вот-вот раздавит.

— Она приняла решение вернуться. — Мой голос звучит тише, усталость просачивается сквозь каждое слово. — Тогда мы не смогли принять ее выбор — и причинили ей невыносимую боль. Теперь мы не будем даже пытаться встать у нее на пути.

Дем поднимает на меня взгляд. Между нами повисает долгая пауза, наполненная невысказанным. Потом он коротко кивает.

— Ладно.

Он подходит ближе и встает рядом — плечо к плечу. Мы оба смотрим на лестницу.

Минута тянется за минутой.

Пять минут.

Десять.

Допиваю виски и наливаю себе еще, молча предлагая Дему. Он качает головой.

— Нам нужно договориться, — произносит он наконец, понизив голос почти до шепота.

— О чем?

— О ней.

Я прекрасно понимаю, о чем он говорит. Чувствую то же самое, что и он — этот голод, который невозможно утолить никакой едой, эту жажду, которую не зальешь никаким виски.

Три бесконечных года без нее. Три года пустоты и ожидания. И вот теперь она здесь — живая, настоящая, пахнущая ванилью и весенними цветами. Этот аромат такой нежный и теплый, что от него сжимается что-то в груди…

— Сегодня мы ее не трогаем.

Дем фыркает — звук больше похож на сдавленный горький смешок.

— Думаешь, это так просто?

— Нет. — Я ставлю стакан на барную стойку, хрусталь глухо стукается о темное дерево. — Думаю, это будет настоящей пыткой. Но мы справимся с этим. Мы должны справиться.

— А если она…

— Даже если она будет... — я замолкаю, подбирая нужное слово.

— Собой? — подсказывает Дем с горечью в голосе.

— Да. Даже тогда.

Мы снова погружаемся в молчание. Старинные часы в холле отбивают время мерно и безжалостно, отсчитывая секунды нашего ожидания.

Пятнадцать минут.

Двадцать.

И тогда раздаются шаги.

Сначала едва слышные. Потом все громче и отчетливее — каблуки цокают по мраморным ступеням лестницы. Я поднимаю взгляд и забываю, как дышать.

Она спускается медленно, словно наслаждаясь каждым мгновением. Ее рука скользит по резным перилам изящно и почти лениво. Волосы собраны наверх в элегантную прическу, открывая тонкую беззащитную шею, и я не могу отвести глаз от этой хрупкой дьяволицы.

Платье на ней черное и короткое. Ткань облегает ее тело как вторая кожа, повторяя каждый изгиб, каждую линию с мучительной точностью — я различаю даже тени между ребрами под тонким шелком. Декольте глубокое, но без малейшего намека на вульгарность — лишь изящные ключицы, волнующая тень между грудей, теплая кожа, золотящаяся в мягком свете люстры.

Поверх платья небрежно накинут длинный кардиган, края которого почти касаются пола. Этот контраст между строгим и соблазнительным, закрытым и открытым сводит меня с ума.

Она останавливается на последней ступеньке и смотрит на нас снизу вверх. Одна бровь насмешливо приподнята.

— Ну что? Мы едем или будем стоять и пялиться? И, надеюсь, мне там все-таки нальют шампанского?

Ее голос звучит ровно и спокойно, словно она не разнесла только что вдребезги все мои благие намерения одним своим появлением.

Не трогать ее сегодня. Да, отличный план. Просто замечательный.

Бросаю взгляд на Дема. Он смотрит на нее, не отрываясь. Его челюсть напряжена до предела, скулы заострились еще сильнее. Пальцы сжимают хрустальный стакан с такой силой, что костяшки побелели.

Он думает о том же, что и я. Чувствует то же самое.

Мы оба в аду.

И она — его безраздельная владелица.