22 глава

Ангел

Медленный, тяжелый бит проникает под кожу, куда-то глубоко внутрь, туда, где зарождается желание. Свет приглушенный, золотисто-красный, мягко отражается в сотнях зеркальных поверхностей.

Я танцую посреди танцпола в черном платье, которое выбрала с таким тончайшим расчетом. Ткань облегает тело плотно, почти жестоко, подчеркивая каждую линию, каждый вдох, каждое едва заметное движение. Декольте открывает изящные ключицы и впадинку между грудей — ровно столько, чтобы притягивать взгляды, и ровно столько, чтобы не перейти грань вульгарности. Я прекрасно знаю, как это работает, знаю правила этой игры, даже если не помню нашего прошлого. И я точно знаю, что они смотрят на меня прямо сейчас.

Сначала я танцую одна, наедине с музыкой и собственным отражением в зеркалах.

Мои руки поднимаются медленно, почти невесомо, пальцы скользят по разгоряченной шее, по затылку, собирают тяжелые волосы и отпускают их, позволяя рассыпаться волной по обнаженным плечам. Бедра покачиваются в такт глубокому басу — не вызывающе, а плавно и сладко, отдаваясь ритму без сопротивления. Я чувствую, как чужие взгляды прилипают к моей спине, к изгибу талии, к длинным ногам в высоких каблуках. Но два конкретных взгляда я ощущаю особенно остро — они жгут мою кожу сильнее всех остальных, прожигают насквозь.

Дан стоит у массивной колонны слева от входа в зал. Приглушенный свет падает на него косо, безжалостно высвечивая резкую линию волевой челюсти и напряженные до предела скулы. В его руке бокал с виски, но он не делает ни глотка, забыв о нем. Просто смотрит на меня, не отрывая потемневших глаз. Его пальцы сжимают тонкий хрусталь с такой силой, что я различаю побелевшие костяшки даже с этого расстояния.

Дем расположился у высокого столика возле затянутой бархатом стены, рядом со своими какими-то партнерами. Его сильные руки скрещены на широкой груди, поза кажется обманчиво расслабленной и небрежной. Но я вижу, как напряженно дергается сухожилие на его шее каждый раз, когда кто-то из мужчин в зале подходит ко мне слишком близко.

Пусть сойдут с ума и все мне расскажут! Пусть провалят эти чертовы встречи и переговоры, пусть смотрят только на меня!

Я улыбаюсь. И позволяю одному из мужчин — высокому темноволосому красавцу-итальянцу в безупречно сидящем темно-синем костюме — подойти ближе и уверенно взять меня за талию.

Он ведет умело, но без излишней настойчивости, без наглости. Держит дистанцию ровно такую, какая нужна, чтобы наш танец выглядел прилично в глазах окружающих. Его широкая ладонь ложится на мою поясницу. Я позволяю ему вести, позволяю притянуть меня чуть ближе к его телу. В ноздри проникает запах его дорогого одеколона — ноты специй с освежающим оттенком цитруса. Он наклоняется к моему уху, его губы почти касаются мочки, когда он произносит какие-то слова, но они тонут в грохочущей музыке, и мне совершенно все равно, что именно он говорит.

Главное — чтобы они видели каждое мое движение.

Я медленно поворачиваю голову, чтобы поймать взгляд Дана через весь переполненный зал. Наши глаза встречаются, и между нами будто протягивается невидимая раскаленная нить. Его красивое лицо мгновенно каменеет, превращаясь в застывшую маску. Бокал в его руке опасно наклоняется, и янтарная жидкость едва не выплескивается через край на безупречный пиджак.

Тогда я запрокидываю голову назад, позволяя волосам тяжелой шелковой волной скользнуть по обнаженной спине, и плавно поворачиваюсь к партнеру спиной. Мои руки поднимаются и ложатся ему на плечи, пальцы чуть сжимают дорогую ткань пиджака. Я двигаюсь медленнее, глубже, чувственнее, позволяю тонкой ткани платья натянуться на бедрах, когда томно прогибаюсь в пояснице.

Брюнет мгновенно понимает мой молчаливый намек. Его ладони скользят ниже по моему телу — уже не на талии, а там, где заканчивается спина, на самой границе приличия. Я не отстраняюсь сразу, хотя его прикосновение ничего не пробуждает во мне. Даю ему еще несколько томительных секунд. Даю им еще несколько секунд, чтобы прочувствовать каждое мгновение.

И тогда я ощущаю, как сам воздух в зале становится тяжелее и гуще.

Дан делает шаг вперед — один короткий, резкий, почти хищный шаг — и тут же замирает на месте, потому что Дем возникает словно из ниоткуда и кладет ладонь ему на предплечье. Хватка не сильная, но достаточная, чтобы остановить. Они застывают так на несколько бесконечно долгих мгновений. Дан — напряженный до предела, как натянутая до звона тетива, готовая вот-вот сорваться. Дем — внешне неподвижный и спокойный, но я вижу даже отсюда, как предательски подрагивает уголок его твердо сжатых губ.

Я смотрю прямо на них обоих через весь зал. На моих губах расцветает улыбка — медленная, холодная, почти презрительная. Затем я мягко отстраняюсь от брюнета, на прощание касаюсь его щеки кончиками пальцев в знак благодарности за танец и ухожу с танцпола, не оборачиваясь назад, чувствуя затылком его растерянный взгляд.

И почти физически ощущая, но не видя этого, как этого бедного парня скручивают и выводят из клуба.

Когда я поворачиваюсь, его и правда выводят куда-то в коридоры. Надеюсь, его не убьют?

Мое сердце колотится так отчаянно и сильно, что кажется, его стук слышен даже сквозь грохочущую музыку, сквозь бас, сотрясающий стены.

Я подхожу к длинной барной стойке из темного полированного дерева. Кожа пылает, словно охваченная невидимым огнем. В горле пересохло так, что трудно сглотнуть.

— Виски. Чистый. Двойной, — говорю я бармену, и мой голос звучит хрипло.

Он понимающе кивает и быстро наполняет стакан. Толстое стекло приятно холодит разгоряченные ладони, когда я обхватываю его обеими руками. Делаю первый глоток, и крепкая жидкость обжигает пересохшее горло, спускается ниже по пищеводу и разливается мягким теплом где-то глубоко в груди, успокаивая бешено бьющееся сердце.

Тут лучше, чем одной в том огромном и пустом особняке.

И тогда они появляются рядом.

С двух сторон одновременно, словно по какому-то молчаливому, только им понятному сигналу.

Дан встает слева от меня. Дем занимает место справа.

Оба молчат, не произнося ни единого слова.

Я чувствую жар их тел с обеих сторон — как две непроницаемые стены, как два пылающих костра. До меня доносится запах Дана — терпкий, густой, с волнующими нотками древесного дыма и дорогой кожи. И запах Дема — чище, прохладнее, с едва уловимой горчинкой свежесваренного кофе и чем-то металлическим, острым.

Они стоят так близко ко мне, что я ощущаю тепло их дыхания на своей обнаженной коже — на плече, на изгибе шеи, на чуть оголенной спине. Мурашки бегут по позвоночнику.

Никто не произносит ни слова.

Я делаю еще один медленный глоток виски и неторопливо ставлю стакан обратно на отполированную стойку. Мои пальцы оставляют влажные следы на холодном стакане.

Тишина между нами троими звенит, несмотря на грохочущую вокруг музыку. Она густая, почти осязаемая, ее можно потрогать рукой. В этой тишине заключено все невысказанное между нами: застарелая злость, удушающее желание, глубокая незажившая боль, и то обещание, которое мы все трое так боимся произнести вслух.

Я медленно поворачиваю голову сначала к Дану, потом к Дему. Смотрю им в глаза по очереди, позволяя своему взгляду задержаться на каждом.

Они не отводят глаз и не отступают.

Воздух между нами дрожит и вибрирует от напряжения — такого плотного и густого, что кажется, еще одно мгновение, еще один вздох — и что-то неизбежно лопнет, разлетится на осколки.

Но никто из нас не решается сделать первый шаг навстречу.

Я беру стакан, допиваю остатки обжигающей жидкости одним решительным глотком и ставлю опустевший бокал на стойку, тихий стук стекла о дерево звучит в моих ушах как удар гонга.

И только тогда, очень тихо, почти одними губами, я произношу:

— И долго вы еще собираетесь просто стоять и смотреть на меня?