23 глава

Луна висит низко над горизонтом, огромная и серебряная, настолько яркая, что кажется почти осязаемой — протяни руку и коснешься ее холодной сияющей поверхности. Лунный свет ложится длинными мерцающими дорожками на темную воду далеко внизу, там, где скалы обрываются в море. Сад под террасой погружен в тишину, и лишь изредка тяжелая листва старых кипарисов начинает шелестеть, когда ночной ветер проходит сквозь их густые кроны, принося с собой запах хвои и йода.

Я слышу их шаги еще до того, как вижу самих мужчин — слух обострен до предела, каждый звук отпечатывается в сознании с болезненной четкостью. Первым появляется Дан — его походку я узнаю мгновенно, она всегда чуть быстрее, нетерпеливее, хоть и даже в ней ощущается его плохо скрываемая власть. Следом раздаются шаги Дема — тяжелые, размеренные, словно он взвешивает каждое движение, прежде чем его совершить. Они выходят на террасу одновременно с разных сторон.

Никто из нас не садится. Мы стоим втроем на открытом воздухе, разделенные всего несколькими метрами холодной каменной плитки, но мне кажется, что между нами пролегают целые километры непреодолимого пространства, заполненного невысказанными словами и застарелой болью.

Я первой нарушаю эту звенящую тишину, и мой голос звучит тверже, чем я себя чувствую.

— Хватит молчать. Хватит делать вид, что между нами ничего не происходит и не происходило. Я хочу услышать правду, всю правду, без ваших красивых недомолвок и этих заботливых взглядов, которыми вы меня одариваете. Говорите. Сейчас.

Дан резко выдыхает через нос, словно пытается справиться с чем-то, что рвется наружу. Проводит рукой по темным волосам. Его взгляд устремляется куда-то в сторону, туда, где лунная дорожка теряется в бескрайней темноте моря, потом он опускает голову. Широкие плечи тяжело опускаются, словно на них давит невидимый груз.

— Три года назад... — голос у него уже хриплый, надломленный, хотя он только начинает говорить, и от этого что-то болезненно сжимается у меня в груди. — Тогда было все не так, как сейчас… Тогда было как-то легче. Ты… Просто делала все, как чувствовала и всего за несколько недель свела нас с ума настолько, что мы с Демом просто сошли с ума. Мы отдыхали с моей семьей и моя сестра тебя наряжала и пыталась показать, какое сокровище прямо перед нами. Ты была с нами честна и откровенна. Ты… Была ангелом.

Он замолкает на мгновение, тяжело сглатывает. Я вижу, как напряженно двигается его кадык под загорелой кожей.

— Ты сказала нам, что любишь. Обоих. По-настоящему любишь, всем сердцем. И что хочешь быть с нами обоими... вместе. Не выбирая между нами. Все и сразу, без компромиссов.

Я стою совершенно неподвижно, словно статуя, боясь спугнуть его. Что-то внутри меня сжимается тугим узлом, но пока не больно — просто тесно, словно грудная клетка резко стала слишком маленькой для того, что в ней находится.

— Мы испугались, — продолжает он еще тише, и каждое слово дается ему с видимым трудом. — Сначала мы подумали, что ты шутишь, разыгрываешь нас. Потом поняли, что нет, что ты говоришь абсолютно серьезно. И тогда... тогда мы решили, что эту мысль нужно вырвать с корнем, сразу и жестко, чтобы ты никогда больше к ней не возвращалась.

Он наконец поднимает на меня взгляд, и я вижу, как блестят его глаза. От боли и сожаления, которые он так долго держал взаперти.

— Мы сказали, что это невозможно. Что ты слишком молодая, слишком наивная и глупая, чтобы понимать, о чем говоришь. Мы решили отправить тебя домой. К отцу. Чтобы ты расслабилась, поняла, что не любишь. Мы даже зажили как раньше, не считая большой боли внутри… Но

— Но после мы узнали, что Алевтина тебя выкрала и лишила твоей памяти. Все происходило сумбурно. Через какое-то время мы узнали, что ты мертва. Уже после похорон Алевтины и ее матери. Вашей.

Последнее слово Демьян буквально выдавливает из себя с мучительным усилием, словно каждый звук физически царапает его горло. Потом резко отворачивается от меня, упирается ладонями в холодные каменные перила и наклоняется вперед всем телом, словно пытается выдохнуть накопившуюся боль.

Только море далеко внизу продолжает шуметь ровно и размеренно.

Дем стоит, засунув руки глубоко в карманы брюк, его взгляд опущен к холодным плитам под ногами.

— Мы искренне думали, — произносит он тихо, очень ровно и взвешенно, но я слышу, как под этим спокойствием клокочет что-то темное и горячее, — что если причиним тебе сильную боль сразу, одним ударом, то потом будет легче. Что ты быстрее оправишься и забудешь. Что мы сами быстрее сможем забыть о том, чего никогда не должно было случиться. Мы жестоко ошиблись во всем.

Больше он не добавляет ни слова. Просто смотрит на меня — долго, пристально, серьезно, и впервые за все время в его обычно непроницаемых глазах нет никакой защиты. Он стоит передо мной полностью открытый, уязвимый, и это зрелище почти невыносимо.

Я не знаю, сколько времени проходит в этой звенящей тишине. Может быть, всего минута. Может быть, целых десять. Время потеряло всякий смысл.

Я чувствую на щеках слезы, но не спешу их вытирать.

Они не двигаются с места. Не подходят ближе, не пытаются меня утешить прикосновениями или словами. Просто смотрят на меня, каждый по-своему переживая этот момент — Дан все еще стоит у перил, его широкие плечи сгорбились под невидимой тяжестью; Дем застыл чуть ближе ко мне, но тоже совершенно неподвижен.

Потом я медленно разворачиваюсь к ним спиной. Мои босые ступни касаются ледяных камней при каждом шаге. Я иду к стеклянным дверям в дом, не оглядываясь назад. Черное платье хочется снять, растрепанные волосы липнут к мокрым от слез щекам.

— Дайте мне время. Я не знаю, смогу ли я вас когда-нибудь простить. И не знаю, захочу ли вспоминать вообще что-нибудь…

Я ухожу в темный дом, оставляя их на террасе.