26 глава

— Я очень рада тебя видеть, сестренка… ты не помнишь, наверное, но ты меня сильно любила. А эти двое любят меня… наверное, потому память и заблокировала твои воспоминания, чтобы не было так больно…

Вспышка воспоминания бьет под дых.

— Это не правда… Убирайся…

— Если не хочешь пулю в голову, пройди пожалуйста добровольно с охраной, — произносит Демьян, направив на нее дуло пистолета.

— Убирайся… — говорю я тихо, но твердо, каждое слово выталкиваю с усилием, словно оно весит тонну. — Сейчас же.

Слова еще дрожат в воздухе, когда воспоминания обрушиваются на меня целиком — не отдельными вспышками, а мощной, холодной волной, которая смывает все на своем пути. Все возвращается разом, яркое, живое, невыносимо настоящее.

Я хотела, чтобы они принадлежали только мне.

Чтобы их взгляды, их улыбки, их тепло — все это было только моим.

Чтобы ее не существовало вовсе.

А они… они отвергли меня. Жестоко. Смеясь над моей болью, над моей жаждой быть единственной…

Колени подкашиваются внезапно, будто кто-то выдернул из-под меня опору. Я падаю на пол. Тело сотрясает крупная дрожь, зубы стучат так громко, что я слышу этот звук внутри собственной головы. Пальцы цепляются за край ковра, скользят по ворсу, не находят опоры. Слезы текут горячие, неудержимые, соленые — заливают щеки, подбородок, капают на ткань платья темными пятнами.

Они привезли меня сюда.

Сейчас.

Не из любви.

Не чтобы спасти или исправить.

А потому что я — их собственность.

Если не их — то ничья.

Отпустить меня — значит потерять навсегда.

Я зажмуриваюсь изо всех сил, пытаюсь остановить этот поток воспоминаний, но он не стихает. Болит все: ребра, горло, виски, а особенно — сердце. Оно сжимается так сильно, будто кто-то медленно, безжалостно выкручивает его в груди.

Внезапно волосы на затылке вспыхивают острой болью. Алевтина хватает меня за них — резко, яростно — и рвет вверх, заставляя голову запрокинуться. Я вскрикиваю, но звук выходит хриплым, надломленным, почти неслышным.

— Это ты во всем виновата! — кричит она, наклоняясь так близко, что ее горячее дыхание обжигает мою кожу. — Если бы ты не была такой сладкой, такой невинной, такой идеальной маленькой куколкой — все было бы проще! Ты свела их с ума! Обоих! Они смотрели на тебя, как на святую, а на меня — как на шлюху, которую можно купить и выбросить! Это ты сделала их такими! Это ты!

Ее пальцы сжимаются сильнее, тянут, рвут волосы у самых корней. Боль режет, пульсирует, но я даже не сопротивляюсь. Только плачу — тихо, беззвучно, слезы текут по вискам, смешиваясь с болью, с горечью, с отчаянием.

И вдруг хватка исчезает.

Меня подхватывают сильные руки — под спину, под колени — и прижимают к теплой, твердой груди. Запах дыма, кожи, знакомого одеколона обволакивает меня мгновенно. Дан. Он поднимает меня легко, будто я ничего не вешу, прижимает так крепко, что я чувствую каждый удар его сердца — быстрый, неровный, почти в такт с моим собственным. Его тепло проникает сквозь ткань, успокаивает дрожь, хотя бы немного.

В тот же миг раздается глухой удар. Я открываю глаза — Алевтина отшатывается назад: Дем толкает ее в грудь. Она спотыкается о край ковра, но удерживается, хватаясь за спинку кресла. Ее лицо искажено злостью и болью.

Дем стоит между нами — спина прямая, плечи напряжены до предела, кулаки сжаты так, что костяшки белеют. Его лицо бледное, с резкими тенями под глазами, тяжелый взгляд.

Он смотрит на нее сверху вниз.

— Сколько тебе нужно денег, — спрашивает он тихо, но каждое слово падает тяжело, как камень в воду, — чтобы ты оставила нас в покое? Тебе же мало… Назови сумму. Прямо сейчас.

Алевтина медленно выпрямляется. Проводит рукой по растрепанным волосам, приводя их в порядок с наигранным спокойствием. Улыбается — медленно, криво, с тонкой струйкой крови на губе от прикушенной кожи.

— Деньги? — переспрашивает она почти ласково, но в голосе сквозит яд. — Деньги у меня есть, Демьян. Много. Больше, чем ты можешь себе представить… Я все еще живу на ваши денежки, спасибо…

Она делает шаг к нему — осторожно, плавно, как кошка, которая знает, что когти у нее всегда наготове.

— У меня нет тебя. А я очень тебя люблю.

Я утыкаюсь лицом в плечо Дана. Он не отпускает, только прижимает меня еще сильнее, словно боится, что я растворюсь, исчезну прямо у него на руках. Его дыхание горячее на моей макушке, успокаивающее, несмотря на бурю внутри. Одной рукой он массирует мне голову.

— Что ты несешь, боже? Какая любовь?

— Такая! Я люблю тебя, Демьян!