5 глава

Я ухожу быстро. Очень. Почти сбегаю. Но стараюсь делать вид, что просто «решила прогуляться».

Просто чтобы никто не подумал обо мне… Лишнего.

Лифт слишком медленный, как мои попытки объяснить подругам, почему я не хочу замуж или почему чаще отказываю даже состоятельным ухажерам. Я рванула по лестнице — будто за мной гонятся адские псы. Сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Больно. Да. Но боль — хоть что-то настоящее. За нее можно ухватиться, когда внутри все рушится.

И я даже не понимаю почему!

Я же Ангелина.

Я всегда держу лицо и всегда оставляю разум холодным. Я всегда знаю, как поступить и как выйти из трудного положения.

А эти двое… Они — как внезапная яма под ногами. Один шаг — и ты уже не знаешь, куда ступить. Внутри все обрывается. Под ребрами ноет.

Как они смеют? Смотреть на меня так — будто знают, какой у меня чай по утрам, какие песни в душе, сколько раз я перечитываю сообщения перед ответом? Будто видят меня настоящую. Без масок. Без заготовленных фраз.

Коридоры прохладные, пахнут чистотой — полиролью, свежим бельем. Стоит тишина. Дежурная машет — я киваю на ходу. Остановиться не могу. Мне нужно в мой кабинет.

Закрыться.

Выдохнуть.

— Все хорошо, — шепчу себе, как мантру. — Все под контролем.

Но тело предает: колени чуть дрожат, под ключицей дергается мышца — противно, как иголкой тыкают. Я злюсь. На них. На себя. На мир, который вдруг затрещал по швам. И да — я цепляюсь за эту злость, как за последнюю ветку над пропастью. Потому что для меня лучше злиться, чем рыдать.

В кабинете идеальный порядок. Здесь каждая папка на месте, каждый стикер — где надо. Здесь мои правила. Мои границы.

Закрываю дверь. Опираюсь спиной. Три глубоких вдоха. Сердце успокаивается — больше не колотится так бешено. Улыбаюсь — еле заметно, уголком губ.

— Ну ты даешь, Ангелина, — шепчу себе. — Ты же не школьница!

И тут — щелк.

Ручка дергается. Один раз.

Щелк.

Второй.

Дверь распахивается.

Они. Оба.

Тот самый итальянец — от его уверенной походки мурашки по спине. И второй — с таким взглядом, что кожа сразу же покрывается мурашками.

На секунду воздух становится густым — будто мы втроем застряли в лифте между этажами.

Щелк-щелк.

Ключ в замке. Изнутри.

Они запирают нас. В моем кабинете.

— Итак, Ангел…

Это прозвище больно стреляет в голову. Меня так раньше называли только в студенчестве, но я уверена, что они никаким образом не могли учиться со мной в одном университете.

— Расскажи, как ты? Ты жива. Почему ты сейчас стоишь живая и невредимая, пока как я видел своими глазами свидетельство о смерти?

Что-что ты видел? Господи, да у этого итальянца не все в порядке с головой!

— У меня кончается терпение…

Голос бьет по нервам, как удар хлыста. Низкий, властный, не терпящий возражений.

— Я понятия не имею… — выдавливаю из себя снова, и ненавижу, как дрожит мой голос. Как предательски подгибаются колени от одной только интонации.

— Хочешь сказать, ты действительно ничего не помнишь?

В его тоне — недоверие, смешанное с чем-то еще. Разочарованием? Злостью? Не могу разобрать.

— Хочу сказать, что понятия не имею, кто вы!

Слова вылетают почти криком. Руки судорожно вцепляются в край стола позади — костяшки белеют от напряжения. Мой кабинет, мой безопасный мирок, где я знаю расположение каждой папки, каждой ручки, вдруг становится клеткой. Слишком маленькой. Слишком тесной для нас троих.

Они стоят передо мной — двое мужчин, которых я никогда не видела. Или видела? Черт, да откуда они вообще взялись?! Высокие, широкоплечие, с той особенной уверенностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших получать все, что хотят. Они не похожи на обычных постояльцев нашей гостиницы. Слишком... опасные, что ли. Появились из ниоткуда, как призраки, и сразу начали задавать вопросы. Мои вопросы их, похоже, вообще не волнуют.

— Я не знаю вас, — повторяю упрямо, пытаясь унять дрожь. — Уходите. Немедленно.

Один из них — тот, что ближе — усмехается. Короткий взгляд на напарника, и у меня все внутри обрывается. В этом взгляде столько всего — понимание, насмешка, что-то хищное. Он делает шаг ко мне. Потом еще один. Медленно, словно проверяя, побегу ли я.

Ноги сами пятятся назад, пока поясница не упирается в стол. Дальше некуда.

Он останавливается совсем близко. Слишком близко. Я чувствую запах его парфюма — что-то дорогое, с нотками кедра и специй. Улыбка на его губах острая, как лезвие. Он наклоняется, и его ладонь ложится на стол позади меня, отрезая путь к отступлению.

— Мы можем помочь ей вспомнить, как это было между нами... — голос льется, как тягучий мед. Итальянский. Мягкий, певучий, но с опасными нотками.

Я понимаю каждое слово. Второй качает головой, но в его глазах пляшут чертики:

— Она против, — переводит мой мозг автоматически.

— Это всего лишь вопрос техники, и она не будет против.

Кровь закипает. Как они смеют?! Эти слова, этот тон, эта уверенность, что я — какая-то игрушка, которую можно… Нет!

И тут из меня вырывается — резко, яростно, на чистейшем итальянском:

— Io sarò contraria!*

Эффект потрясающий. Оба замирают, как громом пораженные. Глаза расширяются, челюсти отвисают. На их лицах — чистейший, неподдельный шок. Будто я только что превратилась в дракона у них на глазах.

— Подожди… — выдыхает тот, что стоял ближе. Он даже отшатывается на шаг. — Ты… недавно выучила итальянский?

Я выпрямляюсь, находя в их растерянности силы для сопротивления.

— Я выучила его в десятом классе, — чеканю каждое слово, продолжая говорить по-итальянски. Пусть знают, что я все понимаю. — Когда мне была интересна Италия. Данте, Петрарка, вся эта романтика...

Повисает тишина. Такая плотная, что, кажется, можно потрогать руками. Слышно только мое сбивчивое дыхание и стук крови в ушах. Мужчины переглядываются, и на их лицах написано что-то большее, чем удивление. Словно весь их мир только что перевернулся с ног на голову.

— Это невозможно, — голос первого звучит хрипло, потерянно. — Ты не знала итальянский три года назад. Ни слова. Мы проверяли…

Проверяли?! Что за чертовщина?!

Я вижу их в первый раз!

— Я знала, — отрезаю, стараясь не показать, как меня пугают его слова. — Мне двадцать с хвостиком, — вообще-то я не люблю разговорчики про возраст, но они не оставляют мне выбора! — Десятый класс был… давно. Значит, знала. Всегда знала.

Они отступают еще дальше. В их взглядах больше нет той хищной уверенности. Только растерянность, смятение. Будто они заблудились в темном лесу и вдруг поняли, что карта врет.

И тут во мне просыпается какая-то безумная смелость:

— А в чем, собственно, проблема?

Они смотрят на меня так, будто я только что спросила, почему небо синее. Долго. Мучительно долго. А потом первый произносит — тихо, но в голосе звенит сталь:

— В том, что ты не знала итальянский три года назад. Совсем. Ни единого слова.

Мурашки пробегают по спине ледяной волной. Он говорит это с такой уверенностью... Будто знал меня. Близко знал. Три года назад…

Хм… Именно тогда все случилось…

— Значит, все же обе сестры водили нас за нос… — бросает второй, и в его голосе слышится горечь.

Сестры?!

Слово бьет под дых. Я открываю рот, но вопросы застревают в горле комом. Сердце колотится так бешено, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. В кабинете вдруг становится холодно. Пахнет страхом — моим страхом.

Я стою, вжатая в стол, и медленно, с ужасом осознаю: эти люди знают обо мне что-то. Что-то важное. Что-то, чего не знаю я сама.

И от этой мысли хочется бежать. Далеко и без оглядки.

Листаем)