6 глава
Даниель
Она говорит — и у меня внутри что-то обрывается. Итальянский. Чистый, резкий, настоящий — как удар под дых.
Мир становится слишком громким. Я слышу все: как щелкают жалюзи, как гудит кондиционер за стеной, как собственная кровь стучит в висках.
Если она говорит так… хорошо на итальянском, значит, она его знала. Слышала. Понимала. Значит, она слышала иногда и то, что ей не следовало бы слышать…
Впрочем, сейчас это уже не играет особой роли.
Сейчас все иначе.
— Повтори, — прошу я. Голос чужой, хриплый. — Скажи еще что-нибудь. На итальянском.
Она поднимает глаза. Смотрит прямо — не прячется, не играет. Просто смотрит. И отвечает спокойно, как будто сообщает прогноз погоды:
— Я говорю на четырех языках. Итальянский, английский, русский, испанский. Могу продолжить на любом.
Меня качает. Рядом Демьян резко вдыхает — я знаю, он чувствует то же. Три года мы жили по расписанию: встать, поработать, поесть, не думать о ней, заснуть. Три года все было разложено по полочкам — было больно, но понятно.
А теперь…
— Ладно, — говорю я и первым сажусь на диван. Надо заземлиться. Успокоиться. — Хватит стоять. Садись за свой стол, Ангел. — Старое имя вырывается само. — Никто к тебе не подойдет. Мы просто… поговорим.
Демьян садится рядом. Собранный, спокойный — он всегда такой, когда внутри буря. Сначала дело, чувства — потом.
Хотя… Кажется, с ней он все же не может себя контролировать.
Это реально сложно, учитывая то, что мы оба ее…
Ее…
Ох, не важно это.
Я киваю на ее кресло. И вижу, как она удивляется — по-настоящему, без маски. На секунду ее лицо становится таким открытым: растерянность, осторожность, недоверие… Но она слушается. Обходит стол. Садится. Спина прямая, руки на стол в замочек. Она спустя три года такая другая… Но все еще та же. Я узнаю эти жесты. Даже без памяти о нас, она остается собой.
Держу руки на коленях. Крепко. Чтобы не потянуться к ней. Чтобы не выдать, как сильно скучал. Смешно — три года учился не плакать, а сейчас готов разреветься, как мальчишка.
Она жива…
В отличии от настоящей смерти моей семьи, она жива.
Я считал, что потерял все. Что у меня остался один Дем. И то, он тоже на год уезжал, избегал меня…
Эти пару лет нас помотали.
— Ты правда не помнишь нас? — говорю тихо. Это больно риторический вопрос. Это... понимание. Слово «нас» царапает горло, но по-другому не скажешь.
Мы были…
Она сжимает губы. Кивает. Один маленький кивок — и у меня внутри все переворачивается.
— Я не понимаю, что я должна помнить…
Закрываю глаза. И меня накрывает — все, что я так старательно прятал, кажется, читается у меня на лице.
Та ночь на берегу, когда вода была теплая, как парное молоко, а ты смеялась и путала мне все мысли одним прикосновением…
Утро, когда ты спала у меня на груди, а я боялся дышать — вдруг разбужу…
И как ты сияла, когда проводила этими пальцами по цветам и счастливо улыбалась…
Я все еще помню твой вкус губ. И вкус твоего тела.
Я схожу с ума.
Теперь мне снова плохо.
А Демьян рядом готов себя связать, чтобы сейчас не испортить эту встречу.
Мы…
Мы оба попали в тот день, когда ты сказала, что ты не Алевтина. Кажется, мы сошли с ума именно тогда, когда поняли, что ты такая сладкая и светлая. Что все время искали именно тебя.
И тот последний день…
Жизнь продолжается…
Но она не продолжалась. Я просто… существовал. Вставал, работал, ложился. Как робот с севшей батарейкой.
Три года. Три чертовых года. Иногда боль затихала — становилась фоном, белым шумом. Иногда била так, что дышать было больно. Я плакал — тихо, по ночам, когда никто не видит. Как подросток, которому стыдно за свои слезы. Носил твое имя внутри…
А теперь ты сидишь напротив. Живая. Взрослее, серьезнее, жестче, с пустотой вместо наших воспоминаний, но — живая… И смотришь тем самым прямым взглядом, который меня пленил.
Вдыхаю. Смотрю на тебя — и не могу говорить. Горло сжимает.
— Знаешь, — наконец выдавливаю. Удивляюсь, что голос звучит почти нормально. — Я не буду спрашивать то, на что ты не можешь ответить. Не сейчас. Но... — Наклоняюсь вперед, упираюсь локтями в колени. Так проще удержаться. Не броситься к ней. — Ты жива. Этого достаточно. Все остальное — потом.
— Да. Это верно. Достаточно того, что ты сейчас жива и в безопасности.
Но я впервые за три года говорю:
— Я рад, — это слово вырывается само. Я ничему не был так рад за это время. — Даже если ты нас не помнишь. Даже если никогда не вспомнишь. Я просто... рад тебя видит
Она моргает. Не защищается, не нападает — просто смотрит. Изучает. Проверяет на прочность. И впервые за весь разговор в ее глазах тает лед. Появляется что-то живое. Усталость. Растерянность.
Боль.
— Что вы от меня хотите? — спрашивает она. Тихо. Без вызова.
Вдыхаю. Медленно. Глубоко.
— Ничего. Ты сейчас ничего и не дашь, — улыбаюсь. — Разве что… Поужинай с нами.
Демьян добавляет — спокойно, по-деловому:
— Мы не станем давить. Верно, Даниель? Нам важно, чтобы ты была в безопасности, потому обещаю, что никто не узнает о том, что ты тут.
Она выпрямляется. Я узнаю этот жест — так она всегда собиралась перед важным решением. Думает. Взвешивает. И кивает:
— Уж не знаю, почему я должна оставаться в безопасности, если из всей опасности у меня… Не знаю, не заправить машину вовремя… Но ладно, — она обходит стол и садится на край, изучает нас.
Я улыбаюсь. Чуть-чуть. Больше нельзя — сорвусь.
— Договорились.
Встаем одновременно. Я не подхожу ближе. И Демьян не решается. Не трогаю. Не имею права.
— Тогда сегодня в восемь?
— Я… Мне нужно переодеться после работы… — растерялась она.
Я опускаю взгляд. Она шикарно выглядит. Деловое приталеное платье с небольшим вырезом, пиджак сверху, тонкая цепочка на шее и высокие каблуки на ногах. Она выглядит просто, но…
— Мне кажется, ты выглядишь шикарно, — хрипло произносит Демьян.